Страница 177 из 269
— Тогда это провокация КГБ! Они каким-то образом узнали! И хотят заманить меня в Финляндию и накрыть нас обоих при попытке побега! Все! Я отключаю телефон, я не лечу ни в какую Финляндию! В конце концов у меня в России остались родители — я не могу ими рисковать…
— Ты можешь выключить телефон, и ты можешь не лететь в Финляндию, — сказал я тоном мудрого одесского раввина. — Но запомни: если ты не полетишь, в твоей жизни не будет дня, когда ты не будешь презирать себя за трусость. И в ее жизни не будет дня, когда она не будет презирать тебя.
— Но это же не она звонила! — закричал Гриша. — Это КГБ! Они раскололи Галину кишиневскую подругу, или, я не знаю, Галя выдала себя как-то, и теперь они просто заманивают меня в Финляндию! Это ловушка, ты понимаешь?
— Идиот! — психанул я. — Подумай: на кой хрен ты им нужен? Ты кто, блин? Солженицын? Буковский? Иранский шах? А теперь послушай самое главное. После этого звонка я позвонил в Вашингтон одному человеку. Он сотрудник ЦРУ, я познакомился с ним в Италии год назад. Конечно, сначала он не хотел говорить со мной на эту тему и сказал, что они не консультируют частных граждан насчет воровства женщин из стран соцлагеря. Но я рассказал ему, какая у вас дикая любовь, и он дал совет. Он сказал, что в Финляндии вы не должны пользоваться никаким транспортом, кроме такси. И что ты, если найдешь ее там, должен взять такси и ехать с ней прямо на север, на паром в Швецию. Впрочем, тебе это уже ни к чему, ты же не летишь в Финляндию. Пока!
И с этими словами я презрительно хлопнул дверью нашей кухни и ушел спать.
В шесть утра Гриша без стука вошел в мою комнату. Таким я его еще никогда не видел. Он был серый, как фасад нашего дома, и с воспаленными красными глазами.
— Я лечу, — сказал он мертвым голосом. — Старик, дай мне твою дорожную сумку. И не провожай меня, сиди у телефона: вдруг она еще позвонит. Если я не найду ее в Сууками, я тебе позвоню. А если я не позвоню и не вернусь через три дня…
— То передай от меня привет Андропову, — сказал я. — И скажи ему, что эта сумка моя. Пусть они вышлют мне ее…
Он посмотрел на меня красными от бессонницы глазами, его рыжие ресницы дрожали от обиды.
— Ну и шутки у тебя, бля! — сказал он и уехал на такси в аэропорт имени Кеннеди.
Два дня я прожил, не выходя из квартиры: писал свой «роман века» и караулил телефонный звонок из Финляндии. А на третий день, вечером, услышал, как Гриша открыл входную дверь своим ключом, сомнамбулой прошел в свою комнату, рухнул, не раздеваясь, на свой матрац и тут же уснул, как вырубился.
Я не знал, что и думать. Гали с ним не было, сумки моей при нем тоже не было, рыжая щетина топорщилась на его осунувшемся лице, а шумное, с храпом дыхание разносило по комнате густой запах бренди. Я решил, что, оставив сумку в лапах КГБ, Гриша героически вырвался из финских застенков и на радостях пропил все свои деньги в ночных барах. Но будить его было бессмысленно, я открыл в его комнате окно настежь, чтобы выветрить запах алкоголя, и вернулся в свою комнату на свой матрац.
Спустя шесть часов ночная сырость Гудзона вползла сквозь открытое окно в Гришину комнату и разбудила его. Я услышал, как он протопал на кухню, включил там свет, набрал воду в чайник и поставил его на газовую плиту. Завернувшись в свою единственную простыню, я не поленился встать и отправиться к нему.
— Старик, — сказал мне Гриша, — там, в холодильнике, лежат твой сыр и хлеб. Можно, я съем?
— Валяй, — сказал я, достал из холодильника сыр, хлеб, сосиски и банку с флоридскими тушеными овощами, поставил на стол.
— Спасибо, — сказал Гриша и откусил сырую сосиску. — Ну, слушай…
Вот его рассказ.
— Старик, — сказал он, — я прилетел в Хельсинки, а потом автобусом доехал до этого Сууками. Что тебе сказать? Если раньше у меня была ностальгия по России, то теперь ее как рукой сняло! Финляндия — это наша Белоруссия, только чуть почище. А все остальное — почти советское. И дома такие же, и улицы. Ну, разве можно сравнить с Америкой?! Я тебе говорю: я летел обратно, в Нью-Йорк, как домой, как на родину! Короче, приезжаю в это Сууками — городишко так себе, как в Карпатах. Спрашиваю на своем английском, где тут отель «Норд». Показали. В центре трехэтажный отель, перед ним площадь. А уже, между прочим, пять вечера. Вхожу в отель, снимаю номер. Знаешь, там как видят американские документы, сразу всё, пожалуйста! Снял номер, спустился в ресторан и сел в углу, у окна.
Через полчаса вижу: пришли два автобуса, остановились у отеля, и из дверей — наши, советские, по одежде узнать можно! А в соседнем зале ресторана — там, знаешь, два зала ресторанных, в одном я сидел, а второй в глубине, как бы банкетный — так вот, в этом втором зале я вижу, официанты ужин накрывают человек на шестьдесят. Ну, ясное дело, для советских туристов. И представляешь, тут через окно я вижу свою Галю! Идет из автобуса и украдкой по сторонам поглядывает. Прошла в отель. Я сижу, не двигаюсь. А у самого сердце так и колотит, так и колотит! Минут через десять потянулись они ужинать. Я сижу, газетой прикрылся. Меня же в Минске каждая собака знает. Любой из этих туристов мог меня узнать и стукнуть руководителю делегации… И вот вижу: Галя входит с какими-то девчонками со своей ткацкой фабрики. Увидела меня, мы на миг глазами встретились, но она тут же глаза опустила и вместе со всеми прямиком в соседний зал. А я снова сижу, курю — нервы, сам понимаешь, чечетку пляшут. Тут подходит официант, финн, не мой официант, а из того зала, соседнего, но идет прямо ко мне и говорит почти на чистом русском языке:
— Это я звонил вам в Нью-Йорк. По Галиной просьбе. В каком вы номере?
— В тридцать втором, — говорю.
— Идите в свой номер, через полчаса она к вам зайдет. Но имейте в виду: ей нельзя просить у нас политическое убежище, выдадут русским. Автобусы и поезда вам тоже не подходят: ее через полчаса начнут искать. Берите такси — вот, на площади, и через всю страну бегите на север, на паром в Швецию. Там, на пароме, документы не проверяют. Все. Счастливо!
Представляешь?! Все сказал точь-в-точь, как тебе сказали в Вашингтоне. Но я все равно не понимал, почему она доверилась официанту. А вдруг он на КГБ работает, и они нас нарочно провоцируют?
Ладно, думаю, двум смертям не бывать! Иду в свой номер, сижу, курю, а самого трясет, рука с сигаретой так дрожит, что пепел на колени падает. Но дверь приоткрыта.