Страница 176 из 269
Переписка, активная и регулярная, у них действительно была, письма из СССР приходили два раза в неделю. Причем шли эти письма в США кружным путем: Галя посылала их из Минска в Кишинев своей подруге, а та отправляла сюда — уже как бы не от Гали, а от своего имени и со своим обратным адресом, кишиневским. И Гриша отвечал тоже по кишиневскому адресу. Таким образом, считал Гриша, бдительное минское КГБ не могло засечь Галину переписку с эмигрантом, и ничто не могло помешать ей, ударнице труда и комсомольской активистке, получить разрешение на туристическую поездку в какую-нибудь капстрану или хотя бы в Югославию.
Получив очередное Галино письмо, Гриша убегал в свою комнату, читал его там и перечитывал, танцевал с ним, на ночь клал под подушку, а рано утром, заглатывая на кухне чай с хлебом, снова перечитывал и — просветленный — убегал на работу.
— Какой еще стиль переписки? — сказал он теперь. — Обыкновенный стиль. Можешь посмотреть… — и принес пачку Галиных писем, аккуратно перевязанных голубой ленточкой.
Я взял несколько листков и… обомлел! Боже мой, чего там только не было! Целующиеся голубки, которые летели друг к другу из разных углов письма! Всяческие «жду ответа, как соловей лета» и «лучше вспомнить и взглянуть, чем взглянуть и вспомнить!» И каждое письмо начиналось со слов: «Дорогой мой, ненаглядный голубок Гришенька! Целыми днями и ночами я все думаю о тебе — как ты там? сыт ли? обут ли? одет ли? А когда приходит твое письмо — это солнышко в мое окошко…»
Читая эту высокую лирику, я ушел в свою комнату сочинять поздравление. Конечно, при этом я ориентировался на сонеты Петрарки и «Песнь песней» царя Соломона, но думаю, что даже с их помощью я не достиг такой голубиной нежности, какая была в письмах русской девушки Гали к простому эмигранту Грише Кацману.
Между тем в мире происходили всякие важные события. Именно в эти дни Калифорнию трясло землетрясение силой 6 баллов. По всей Америке в знак протеста против вторжения СССР в Афганистан бары и магазины бойкотировали советскую водку «Столичная». В Нью-Йорке сбежавший из Ирана шах Моххамед Реза Пехлеви лег в больницу. На республиканских праймериз Рональд Рейган получил больше тысячи голосов и обеспечил себе победу на выборах республиканской партии.
И как раз в это время, среди ночи, в нашей квартире прозвучал телефонный звонок. Но я накрыл голову подушкой и не встал, а Гриша встал, его комната была ближе к телефону, который висел на кухне, он встал и снял трубку. А потом — белый даже в ночной темноте — ввалился в мою комнату и, стуча зубами, сказал:
— Это звонила Галина подруга! Из Кишинева! Галя вчера выехала в Финляндию! Старик, что делать?! Понимаешь, ей не дали путевку в капстрану! И даже в Югославию не дали! А из Финляндии не сбежишь, они там не дают политическое убежище, они возвращают беженцев Советскому Союзу! Что делать?!
— Ничего, — сказал я спросонок, — пусть не бежит в Финляндии. Вернется домой и поедет в другую поездку, в капстрану…
— Ты с ума сошел?! Когда?! Не раньше, чем через два года! Ты забыл наши порядки? Боже мой, что мне делать?
— Подожди, успокойся. На сколько она поехала в Финляндию?
— На 12 дней. Два дня в Хельсинки, остальное автобусом по стране. Маршрут им не сказали. Господи, что мне делать?!! Как найти ее?
— Да успокойся ты! Галя позвонит из Финляндии и скажет, как ее найти. У нее же есть наш телефон.
— Как она позвонит? Ты обалдел? Это же комсомольская делегация! В одиночку никто никуда не может пойти, даже в туалет! Все, я не иду на работу, я сижу у телефона, круглосуточно! Хотя нет! Ты сидишь у телефона, ты все равно не работаешь. А я бегу оформлять травел-документ, у нас же еще нет американских паспортов. Сколько может стоить билет в Хельсинки?
Так началась эта эпопея. Мир в это время был занят совсем другими событиями. Иранские террористы охотились за своим сбежавшим шахом. В Тегеране Хомейни держал в заложниках 52 американских дипломата. Газеты пестрели беспомощными протестами Картера. Вся Америка считала дни, проведенные нашими заложниками в плену. В Пентагоне разрабатывали операцию «Орлиный коготь» по их спасению с помощью воздушного десанта.
А на севере Нью-Йорка, в нашей нищенской квартире на 189-ой улице Гриша и я разрабатывали операцию по похищению советской девушки Гали, Гришиной невесты. Расстелив на полу купленную только что карту Финляндии, мы ползали по ней, обсуждая, куда и как бежать, если Галя все-таки позвонит, где и как ей переходить финскую границу. Мы обзвонили всех знакомых эмигрантов в поисках человека, который бывал в Финляндии и мог бы дать толковый совет. Но такого человека мы не нашли…
А дни шли за днями — пятый день Галиного пребывания в Финляндии, шестой… Телефон молчал. Восьмой день, девятый… Гриша уже не брился и сразу после работы заваливался возле телефона на диван, мрачно курил. Но через полчаса вскакивал.
— Если бы я знал, где она! — кричал он, бегая по всей квартире. — Как я могу ее найти? Как?! Прилететь в Хельсинки, прийти в советское посольство и спросить: где тут комсомольская делегация из Минска? — тут он снова валился на диван и в который раз пересчитывал свое состояние — 1 300 долларов, все, что собрал.
На десятый день, когда уже стало ясно, что все пропало, и Гриша ушел на работу, в 10.30 утра прозвучал новый звонок. Я снял трубку. Мужской голос сказал по-русски, но с певучим нерусским акцентом:
— Гришу, пошалуйста…
— Его нет. Что ему передать?
— А кто это коворит? — осторожно спросил голос.
— Это его сосед. Скажите, что ему передать? Кто звонит?
— Пошалуйста, передайте, — произнес он скороговоркой, — что она сегодня приехала в Сууками, а послесавтра уесает домой совсем. В Сууками она шивет в отеле «Норд». То свитанья.
И — гудки отбоя, я даже не успел усвоить, что это реальность, так быстро были сказаны эти несколько слов.
Я позвонил Грише на работу, он тут же примчался домой, и я полчаса повторял ему все, что слышал по телефону, а он бегал по квартире и кричал:
— Это провокация! Она не могла никому там довериться! Она не могла никому сказать о том, что я должен прилететь и выкрасть ее! Она не могла никому дать мой телефон! Я же знаю Галю! Она меня и под пыткой не выдаст! Ты уверен, что это был мужской голос, а не голос Гали?
— Я еще в своем уме…