Страница 15 из 269
Между тем автобус ехал и ехал, пассажиры выходили в каких-то грязных поселках, и никто не садился в этот автобус, он обезлюдел. Затем среди совершенно, как мне казалось, пустынных сопок начались КПП, контрольно-пропускные пункты, но меня пропускали, потому что мой режиссер показывал охранникам мой контракт. В конце концов мы с ним остались единственными пассажирами, и я поняла, что я действительно пропадаю. Но отступать было поздно. И автобус привез нас на главную площадь этого города, который оказался чисто военным поселением. Город, состоящий только из казарм, в котором строем ходили матросы: пятьсот в одном направлении, триста — в другом. Женщин я не видела вообще. А когда мы вышли из автобуса на главной площади, я увидела, как движение стройных колонн моряков сбилось и остановилось, все они уставились на меня, и никакие команды и крики командиров уже не могли сдвинуть их с места.
При виде такой реакции на мой бюст мой главный режиссер жутко побледнел. Он схватил меня за руку, второй рукой подцепил мой чемодан и потащил меня к большому красивому зданию, которое стояло в центре этой площади. Это и был Дворец культуры базы военно-морского флота. И одновременно — театр.
Зал там был замечательный — с партером на тысячу человек и с амфитеатром и ложами еще на шестьсот. С модерновой сценой, которая действительно вращалась, опускалась и поднималась на домкратах. С прожекторами и софитами для любых световых эффектов, с роскошным занавесом и с мощными электромоторами для мгновенной смены задников и декораций. Со звуковой аппаратурой японского производства. С уникальной гигантской люстрой. И все было бы хорошо, если бы там еще существовал хоть какой-то театр. Но никакого театра, конечно, не было. Там был только этот главный режиссер, задачей которого была постановка различных концертов к праздникам и мероприятиям. То есть он занимался художественной самодеятельностью с этими одуревшими от отсутствия женщин моряками в количестве 80 тысяч человек. Да, восемьдесят тысяч моряков составляли население этого города, и ни одной женщины там не было вообще! Вернее, была одна женщина. Больше того, она работала в этом театре, это была спившаяся шестидесятилетняя актриса, которая заехала туда спьяну много лет назад. Старая несчастная женщина, она жила в этом Дворце культуры, за сценой, в одной из пустых гримерных, где и мне дали комнату. Но как только я поселилась в своей гримерной комнате, туда тут же вошла эта бомжиха и сказала:
— Знаешь что, детка? Если тебе дорога жизнь, то ты здесь одна не можешь быть и минуты! Ты просто не представляешь, куда ты попала. Немедленно перебирайся ко мне!
И раскрыла мне глаза, что это за город. Оказывается, это не просто база для каких-нибудь крейсеров или линкоров, которые, плавая, иногда заходят в разные порты, а это — база атомных подводных лодок. Отсюда моряки уходят в плавание как минимум на шесть месяцев и одуревают под водой от отсутствия женщин. Они не заходят ни в какие порты, они не видят людей, они вообще не всплывают на поверхность по полгода! А когда они возвращаются на берег, то только сюда же, в бухту Советская, но тут опять же нет женщин, потому что никакие женщины тут жить не имеют права, это засекреченный объект. Тут нет женщин, нет детей, нет школ, детских садов, магазинов женской одежды, женских парикмахерских. Жены офицеров живут за пределами базы, мужья к ним периодически ездят, а жены попадают сюда только по самым большим праздникам, да и то — жены лишь самого высшего командного состава. То есть мы с этой старухой были всего две женщины на этой базе. И потому, она мне сказала, я ни под каким видом и никогда не должна выходить из клуба на улицу — меня там сразу изнасилуют. Даже ее, старуху, она сказала, насиловали шестнадцать раз.
Я смотрела на нее, на ее всклокоченные волосы, последние четыре зуба и, вообще, на весь тот кошмар, который она собой представляла, и думала, что если уж ее насиловали шестнадцать раз, то что сделают со мной? Тут она просветила меня и на этот счет. Она сказала:
— Если тебя только изнасилуют, это будет твое счастье. Но эти одуревшие от отсутствия баб моряки тебя не просто изнасилуют тут же на площади перед Дворцом культуры, а еще и похитят, засунут в подводную лодку. И поскольку они уходят в море на полгода, то они и будут все эти полгода иметь тебя всей лодкой, а это семьдесят шесть человек. А потом, когда они получат приказ вернуться на базу, они поймут, что на берегу ты можешь их всех, включая командира и замполита, подвести под высшую меру. И тогда они сунут тебя в торпедный аппарат и выбросят в море. И на этом кончится твоя жизнь, невзирая на твой юный возраст и такие замечательные сиськи!
От этой картины у меня волосы встали дыбом настолько, что я действительно не высовывала носа из этого Дворца культуры. Но хотя внешне эта старуха была Баба Яга и алкоголичка, но, с другой стороны, она была профессиональной актрисой. Она была единственным человеком, который начал серьезно заниматься со мной актерским мастерством. Она притащила «Горе от ума», «Ревизор», «Чайку», «Старшую сестру», и мы с ней на разные голоса — я за Софью, она за Чацкого, я за Лизу, она за Вершинина — репетировали весь русский и мировой репертуар. Она научила меня актерским приспособлениям, паузам, даже вокалу. У нее началась новая жизнь, она стала кому-то нужна, она могла передать кому-то свои знания. Она воспряла, стала причесываться, стирать и даже гладить свои платья и нижнее белье.
Между тем у главного режиссера были свои фантазии. Он решил, что поскольку теперь у него есть две актрисы и есть он сам, то он может ставить пьесы на троих. И пока репетиции проходили как читки, в комнате или в его кабинете, все было нормально. Но когда мы перешли на сцену, началась настоящая драма. Все моряки, которые заходили в этот Дворец культуры по каким-то делам, тут же проникали в наш зал и смотрели на сцену совершенно безумными глазами, хохотали, гоготали, отпускали шуточки, и никакими силами невозможно было выставить их из зала. То есть из наших репетиций ничего не получалось. А режиссер был обязан ко Дню военно-морского флота, к Новому году, к Первому мая и к 7 ноября делать какие-то художественные вечера или концерты. И обычно он делал так. Он сам разучивал стихи Маяковского о советском паспорте, с матросами ставил отрывки из «Поднятой целины» Шолохова, а воины-спортсмены репетировали какие-то пирамиды, кто-то из моряков играл на баяне «Амурские волны» и «Соловей» Алябьева. На этот раз он сделал то же самое, только в финале я должна была петь лирические песни о Родине и партии.