Страница 14 из 269
Это был руководитель нашего школьного драмкружка, который меня сразу выделил среди остальных девочек и стал говорить, что я великая актриса, что мне светят великие роли. Ну, кто я была тогда? Юная дурочка из провинциального белорусского городка. Естественно, в этом возрасте хочется верить в такие вещи. Ведь он делал со мной какие-то этюды, ставил на меня спектакли, работал со мной часами и облизывался, когда смотрел на мой бюст. И чем больше он смотрел, тем больше он творчески фонтанировал и старался сделать для меня что-то на сцене. Он постоянно заставлял меня выпрямлять плечи и спину, чтобы бюст мой катился впереди, сверкал, выделялся. Причем, надо честно сказать, он ко мне не прикоснулся. Может, он был онанистом, может, кем-то еще, но, повторяю, плотских контактов у нас не было. Хотя подчас он смотрел на меня совершенно безумными глазами. А я уже интуитивно понимала, что он, конечно, человек хороший, но никакой не великий режиссер, а я никакая не актриса. Актриса — это серьезная работа, этому надо учиться. И, едва окончив школу, я стала расспрашивать его, как поехать в театральный институт. Тут он перепугался насмерть и стал врать, что там все экзамены давно закончились, что поступить невозможно, что туда берут только через постель и чтобы я даже не пыталась! Мол, сколько великих актрис начинали в провинции, а потом с триумфом въезжали в столицу — прямо во МХАТ, в БДТ, на Таганку! То есть он делал все, чтобы я не поехала поступать в ГИТИС или в Щукинское театральное училище.
Но я вовремя поняла, что это вранье и желание удержать меня возле себя. Я собрала вещи и сказала родителям и подругам, что уезжаю в Москву, потому что я прирожденная актриса и буду учиться в театральном институте. И с драным, из прессованного картона, чемоданом я приехала в Москву, стала спрашивать, где театральный институт. Оказалось, что этот мерзавец, мой учитель, был частично прав, потому что, пока он меня отговаривал, в лучших театральных институтах приемные экзамены закончились, а остались какие-то университеты культуры, где был недобор и куда еще брали студентов. Когда я пришла туда на экзамены, то я по своей сценической практике выкатила вперед свой бюст. Кроме смеха, это ничего не вызвало. Оказывается, на вступительных экзаменах в театральные вузы нужно читать басню, лирическое стихотворение и отрывок из прозы. Ничему этому он меня не учил. Мы с ним сразу играли Ромео и Джульетту, сцену на балконе и в ее спальне. И я заявила экзаменационной комиссии, что покажу им отрывок из «Ромео и Джульетты». А поскольку партнера у меня не было, то я говорила так:
— Джульетта: «В окошко день, а радость — из окошка!» Ромео: «Обнимемся! Прощай! Я спрыгну в сад!» Джульетта: «Ты так уйдешь, мой друг, мой муж, мой клад?»
То есть я говорила то за Джульетту, то за Ромео, что, конечно, вызвало всеобщий хохот. И наконец кто-то сказал:
— Девочка, тебе сколько лет?
— Семнадцать.
— Вот именно. Не смеши народ. Подготовься, как следует, и приходи на следующий год.
И я оказалась на улице — с чемоданом, без копейки денег. Но самое главное: я не могла вернуться в свой город, ведь там все знали, что их местная знаменитость с такими выдающимися внешними данными — уже актриса в Москве! Как я смотрела бы им в глаза? Да я бы не смогла там жить, я бы покончила с собой!
Я пришла в студенческое общежитие, упросила вахтершу разрешить мне переспать там последнюю ночь и стала рыдать. И кто-то из старшекурсниц неожиданно сказал:
— Ты, между прочим, напрасно ревешь. Ты хочешь быть актрисой?
— Да.
— Так можно стать актрисой и без всякого театрального института!
— Как это?
— А так: в Москве есть актерская биржа, на которую раз в году, перед началом театрального сезона, съезжаются актеры со всей страны. Это могут быть актеры дипломированные, заслуженные, народные или вообще никакие. Провинциальные режиссеры набирают там труппы, находят героев-любовников, героинь, травести и так далее. И актеры переходят из труппы в труппу, заключают договоры, выторговывают какие-то условия, новые звания, квартиры. Сейчас август, пойди туда и поедешь примадонной в какой-нибудь Павлоград или Мариуполь!
И я пошла на эту биржу в маленьком сквере под открытым небом, но еще за сто метров до нее увидела, как ко мне бежит какой-то человек. Он бежал, как умалишенный, словно должен всех обогнать, хотя никто еще, кроме него, ко мне не спешил. А он подлетел ко мне и сказал, задыхаясь: «Вы актриса?» Я сказала: «Конечно, я актриса». Он сказал:
— Вот билет, вот контракт, вы работаете у меня, вы будете играть Софью, вы будете играть Джульетту, вы будете играть все!
Самое потрясающее, что я действительно подписала с ним контракт и получила подъемные — сто рублей, что по тем временам были для меня безумные деньги, тогда моя мама получала зарплату 64 рубля в месяц. И он вручил мне билет на самолет во Владивосток. Но он не хотел отпускать меня одну даже за чемоданом в общежитие. Он хотел все время быть рядом. Он боялся, что меня умыкнут, перехватят, перекупят. Я дала ему честное комсомольское, что я никуда не денусь, не перебегу в другой театр, а приеду в аэропорт и приду на этот самолет, но сейчас мне нужно пойти в институт за документами и в общежитие за вещами. Он предлагал поехать на такси. Но я отказалась, мне еще нужно было зайти в аптеку кое-что купить, я не хотела, чтобы мужчина видел…
Короче, через три часа я приехала в аэропорт. Он, когда меня увидел, аж подпрыгнул от счастья. Наши места в самолете оказались рядом. Мы летели десять часов до Владивостока, и он рассказал, что он главный режиссер театра Тихоокеанского флота с базированием в какой-то бухте Советская, которая хоть и малоизвестна, но является нашей самой крупной военно-морской базой. И что там замечательный театр, он построен каким-то выдающимся архитектором и нисколько не хуже, чем уже обветшавший МХАТ. Он рассказывал, какая там сцена, как она вращается и опускается на домкратах, какой там занавес, какая люстра и какой он сделает репертуар, какую он из меня сделает великую актрису. Эту лапшу я слушала в течение всего полета. Во Владивостоке мы сели в автобус и еще четыре часа ехали по жуткой дороге в сопках. Автобус был ужасный, небо серое, пошел дождь, все стало грязно, мокро. И чем дальше мы ехали в эти сопки, тем больше я понимала, что и Владивосток-то — дыра, а тут я качу уже в какой-то полный конец света. А когда начались линии колючей проволоки, противотанковых «ежей» и рвов, я почувствовала, что все во мне опускается от ужаса, даже мой гордый бюст.