Искупление кровью

Глава 4. Огонь и лёд

Утро пришло незаметно — серым, тягучим светом, который просочился сквозь тонированные стёкла. Милана открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Мягкая кровать, тишина, запах дорогого белья — всё это было чужим, неправильным. А потом память вернулась ударом под дых.

Она села, обхватив голову руками. Глаза опухли от слёз, во рту было сухо. За окном — тот же идеальный парк, те же ровные дорожки. Ни души. Как в музее.

Она встала, подошла к ванной, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами. На шее — красная полоса от шарфа, который она так и не сняла вчера. Шарф, который Толя поправил ей перед тем, как она исчезла.

Мысль о нём обожгла. Где он? Что делает? Ищет ли её? Она запретила себе думать об этом, потому что думать — значило начать кричать.

Она вернулась в комнату и замерла. На столике, где вчера был ужин, стоял свежий поднос: яичница, тосты, кофе, фрукты. И стопка книг. Милана подошла ближе. «Психология личности», «Основы клинической психологии», «Практикум по конфликтологии». Её учебники. Те самые, которые остались в университете.

Она провела пальцами по корешкам. Он достал их. Зачем? Издевается? Или… хочет, чтобы она не сходила с ума?

Ответ пришёл сразу: ему просто интересно наблюдать.

Этажом выше Дубровский сидел в том же кресле. Он не ложился спать — только принял душ и сменил рубашку. Перед ним на столе лежала раскрытая папка. Досье на Милану Крауз.

Дмитрий работал быстро.

— Леонид Андреевич, — раздался голос из селектора, — я принёс расширенную информацию.

— Заходи.

Дмитрий вошёл, держа в руках планшет и ещё одну папку, потолще. Он положил её на стол перед боссом и встал в стороне, готовый отвечать на вопросы.

— Здесь всё, что удалось собрать за ночь. Соцсети, переписки, данные из университета, опрос соседей по общежитию, информация от бабушкиных знакомых. И медицинская карта из студенческой поликлиники.

Дубровский открыл папку. Первое, что он увидел, — фотография. Милана на каком-то студенческом мероприятии, смеётся, волосы растрёпаны, в глазах — живые искры. Он задержал взгляд.

Рядом Дмитрий положил второе фото — Алины Измайлинко, из того же источника. Та же камера, тот же ракурс, но другое лицо. Алина смотрела в объектив холодно, отстранённо, будто позировала для паспорта. Красивая, да. Но мёртвая внутри.

— Огонь и лёд, — тихо сказал Дубровский, переводя взгляд с одной фотографии на другую. — Ты видишь?

Дмитрий чуть склонил голову.

— Алина… она как статуя. Красивая, но холодная. А эта… — он постучал пальцем по фото Миланы, — живая. Даже на снимке видно.

Он углубился в чтение.

Милана Сергеевна Крауз. Двадцать лет. Родилась в небольшом городе, мать умерла, когда ей было пять (передозировка — в досье значилось расплывчато, но Дубровский понял), отец исчез ещё раньше. Воспитывала бабушка, которая два года назад скончалась от сердечного приступа. С тех пор Милана одна.

— Сирота, — пробормотал Дубровский. — Почти как я.

Дальше шли данные из университета. Средний балл — высокий, преподаватели отзываются хорошо. Увлекается психологией, особенно криминальной. Подрабатывает курьером, живёт в общежитии, денег в обрез, но не жалуется.

— Никогда не была в отношениях, — Дмитрий указал на пункт в досье. — Соседи по общежитию говорят, что она всё время с этим парнем, Анатолием, но у них чисто дружба с детства. Никаких намёков на роман. Девственница, судя по медицинской карте и отсутствию каких-либо записей.

Дубровский поднял бровь.

— Двадцать лет. Красивая. Умная. И никого.

— Может, ждала особенного, — предположил Дмитрий.

Дубровский усмехнулся.

— Особенного. Дождалась.

Он перелистнул страницу. Дальше шли распечатки из соцсетей: Милана любит фотографировать закаты, читает много, постит цитаты из психологических книг, иногда — смешные мемы про студентов. Никаких откровенных фото, никаких намёков на бурную жизнь. Обычная девушка. Живая. Тёплая.

— А Алина? — спросил он, не отрываясь от чтения.

— Алина Измайлинко. Двадцать один год. Живёт с матерью в центре. Есть молодой человек, Артём, с ним уже полтора года. Учится на экономиста, подрабатывает в модельном агентстве. Соцсети — сплошной глянец: рестораны, путешествия, красивые платья. Но если копнуть — пусто. Ни одной живой эмоции за последние два года.

Дубровский закрыл папку с Алиной и снова посмотрел на фото Миланы.

— Она смеётся здесь, — он постучал по снимку. — По-настоящему. Не для камеры. А Алина… у неё глаза пустые.

— Что прикажете делать с этой информацией? — спросил Дмитрий.

— Ничего. Пока. Просто оставь мне обе папки.

Дмитрий кивнул и вышел.

Дубровский остался один. Он смотрел на фото Миланы, потом переводил взгляд на монитор, где она сейчас сидела на кровати, листая одну из принесённых книг. Она кусала губу, хмурилась, иногда останавливалась и смотрела в окно.

Он взял её фото и положил рядом с фото Алины.

— Одна живёт, — сказал он вслух. — Другая только делает вид.

В комнату бесшумно вошла Клавдия. Милана вздрогнула, захлопнула книгу.

— Убери, — Клавдия кивнула на поднос с завтраком. — Обед принесу позже.

— Клавдия, — Милана вскочила. — Пожалуйста, хоть слово. Сколько я здесь? День? Неделя?

Клавдия остановилась, бросила на неё короткий взгляд.

— Второй день.

— А… он? Он придёт?

— Придёт, если захочет. — Клавдия двинулась к двери, но на пороге задержалась. — Совет дам: не зли его. И не пытайся сбежать. Были тут такие. Теперь их нет.

Дверь закрылась.

Милана застыла. «Теперь их нет». Это прозвучало как приговор.

Она села на кровать, обхватив себя руками. Второй день. А казалось — вечность.

Дверь открылась снова через час. На этот раз вошёл Дубровский.

Милана вскочила, вжавшись в стену. Он был в тёмно-сером костюме, безупречный, холодный, как и вчера. В руках — тонкая папка.

— Не бойся, — сказал он, садясь в кресло, которое появилось в комнате будто из ниоткуда (она раньше его не замечала). — Я не кусаюсь. Пока.

Он положил папку на столик, но не открыл. Просто смотрел на неё.

— Как спалось?

Милана молчала, сжимая кулаки.

— Можешь не отвечать. Я и так знаю. — Он кивнул на потолок. — Я видел.

— Зачем вы это делаете? — голос её дрогнул, но она заставила себя говорить. — Я вам никто. Ошибка. Отпустите меня.