Искупление кровью

Глава 50. Искупление кровью

Утро не наступило.

Милана сидела на полу в спальне, глядя в одну точку. За окном светало, но для неё мир оставался чёрным. Где-то внизу, в подвале, лежал Толя. Мёртвый. Убитый им.

На ней была та же одежда, что и вчера — простая белая футболка и джинсы, в которых она ходила уже второй день. Футболка была помятой, на рукаве темнело пятно — то ли грязь, то ли кровь. Она не помнила. Волосы растрепались, спутались, под глазами залегли тени.

Дверь открылась. Дубровский вошёл, остановился на пороге.

На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая на несколько верхних пуговиц, рукава закатаны до локтей. На манжетах — бурые разводы. Толя. Джинсы тёмные, тоже в пятнах. Он выглядел так, будто не спал всю ночь — щетина, тёмные круги, но глаза горели всё тем же безумным огнём.

— Ты не спала, — сказал он.

Она не ответила.

Он подошёл, сел рядом на пол. Молчал долго.

— Я знаю, что не заслуживаю прощения, — сказал он наконец. — Я знаю, что ты ненавидишь меня. Но я не жалею.

Она медленно повернула голову.

— Не жалеешь?

— Нет. Он не ушёл бы. Ты сама знаешь.

— Ты убил моего друга.

— Я защищал тебя. Нас.

— От чего? От правды?

Он посмотрел ей в глаза.

— От него. От того, что он мог сделать. От того, что ты могла уйти.

— Я не ушла бы.

— Ты сама не знаешь.

Она отвернулась. Внутри всё кипело. Ненависть, боль, и где-то глубоко, на самом дне — то, что она не могла признать даже себе.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

— Чтобы быть с тобой.

— Ты убил человека.

— Я убил того, кто хотел отнять тебя. Это разные вещи.

— Для тебя — да. Для меня — нет.

Он взял её за руку. Она не отдёрнула.

— Милана, я не знаю, что сделать, чтобы ты простила. Но я не могу без тебя.

Она молчала.

— Посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них были слёзы.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Это единственное, что во мне осталось настоящего.

Она смотрела на него долго, очень долго. А потом произнесла то, чего он не ждал:

— Я тоже тебя люблю.

Он замер.

— Что?

— Я люблю тебя, Леонид. И ненавижу за это себя. И тебя. И всё.

Он притянул её к себе, обнял. Она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как его сердце колотится под тонкой тканью рубашки. От него пахло потом, железом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который она уже знала.

— Я не знаю, как жить с этим, — прошептала она.

— Вместе.

— Он всегда будет между нами.

— Я знаю.

— Ты будешь видеть его во сне.

— Я уже вижу.

— И я.

Они сидели на полу, обнявшись, и тишина между ними была громче любых слов.

Он повёл её в подвал.

— Зачем? — спросила она, упираясь.

— Ты должна попрощаться.

— Я не хочу.

— Ты должна.

Они спустились. Толя лежал там же, накрытый простынёй. Милана подошла, опустилась на колени, откинула ткань.

Его лицо было спокойным. Почти живым. На виске запеклась кровь, глаза закрыты. Он был в той самой куртке, в которой пришёл — грязной, порванной, мокрой.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что не пошла с тобой. Прости, что выбрала его.

Тишина.

Дубровский стоял сзади. Ждал.

Она поднялась, повернулась к нему.

— Я ненавижу тебя.

— Знаю.

— Но я не могу без тебя.

— Я тоже.

Он шагнул к ней. Она не отступила.

— Милана, — сказал он тихо. — Я не знаю, что будет дальше. Но я никогда не отпущу тебя.

— Я знаю.

Он поцеловал её. Медленно, глубоко, нежно. Она отвечала, чувствуя, как внутри рушатся последние стены.

Его руки скользнули по её спине, прижимая ближе. Она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как они путаются в них. Он пах кровью и потом, но почему-то это не отталкивало — только усиливало безумие момента.

Он подхватил её на руки, отнёс в угол подвала, где были свалены старые матрасы. Положил, навис сверху. Его рубашка совсем расстегнулась, открывая грудь — влажную, горячую, с бешено бьющимся сердцем.

— Здесь? — спросила она.

— Здесь. Чтобы он видел.

Она взглянула на тело Толи. Потом на него.

— Ты чудовище.

— Я твоё чудовище.

Он целовал её шею, спускаясь к ключице, к тому месту, где когда-то оставил свою метку. Она выгибалась, срывая с него рубашку, стягивая её с плеч. Ткань упала на пол, и он остался голым до пояса — широкие плечи, твёрдые мышцы, дорожка волос, уходящая вниз.

Она стянула через голову свою футболку, оставаясь в одном белье. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — голодно, жадно, с благоговением.

— Ты прекрасна, — прошептал он.

— Просто люби меня, — выдохнула она.

Он расстегнул её джинсы, стянул их вместе с бельём. Она осталась совершенно обнажённой под его взглядом. На секунду ей стало страшно — слишком уязвимо, слишком открыто. Но он снова поцеловал её, и страх ушёл.

Он быстро скинул свои джинсы и боксеры. Теперь они оба были голыми, и не было между ними ничего, кроме воздуха и того безумия, что свело их вместе.

Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза. Она вскрикнула — от боли, от полноты момента, от того, что всё наконец случилось. Он замер, давая ей привыкнуть, целовал её мокрые от слёз щеки.

— Больно? — прошептал он.

— Немного. Продолжай.

Он начал двигаться — медленно, осторожно, потом быстрее. Она выгибалась навстречу, впиваясь ногтями в его спину, царапая кожу. Их тела двигались в одном ритме, дыхание смешивалось, стоны становились громче.

— Ты моя, — прошептал он. — Всегда была. Всегда будешь.

— Я твоя, — выдохнула она. — Только твоя.

Она чувствовала, как внутри нарастает волна — незнакомая, пугающая, сладкая. Тело выгибалось само, не слушаясь разума. Он чувствовал это — ускорился, задвигался резче, глубже.

— Со мной, — прошептал он. — Вместе.

Волна накрыла её неожиданно — острая, выбивающая воздух. Она закричала, выгибаясь, чувствуя, как он следом за ней содрогается, утыкаясь лицом в её плечо.

Они замерли, тяжело дыша. Он лежал на ней, не в силах пошевелиться. Она гладила его по спине, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — И это самое страшное.

— Я знаю.

Он перекатился на бок, притянул её к себе. Она прижалась к нему, положив голову ему на грудь.

В подвале было тихо. Толя лежал в углу, накрытый простынёй. А они лежали в другом углу, обнажённые, беззащитные, обнявшись, и строили новый мир на руинах старого.

Искупление кровью свершилось.

Конец.