Искупление кровью

Глава 49. Последняя ночь

Анатолий сидел в углу подвала, прикованный наручниками к трубе. Лицо его было разбито, рука неестественно вывернута — Дубровский сломал её при захвате. Но глаза горели всё тем же безумным огнём.

— Милана, — шептал он в темноту. — Я не брошу тебя. Я вернусь.

Он не знал, что вернуться уже некуда.

Наверху Милана металась по спальне. Окно заколотили досками, холодный воздух всё равно проникал сквозь щели. Она слышала крики Толи, когда его тащили в подвал. Слышала удары. А потом — тишину.

— Леонид, — бросилась она к нему, когда он вошёл. — Что ты с ним сделал?

— Пока ничего. — Он был спокоен, но в глазах плескалась тьма. — Он в подвале. Ждёт решения.

— Какого решения?

— Я ещё не решил.

Она схватила его за руки.

— Отпусти его. Пожалуйста. Он уйдёт и никогда не вернётся. Я обещаю.

Дубровский усмехнулся.

— Ты обещаешь за него? Ты знаешь, что он будет делать дальше?

— Я поговорю с ним. Объясню.

— Объяснишь, что любишь меня? Что выбрала меня? Он поверит?

— Должен.

— Он не поверит. Он видел тебя в окне. Он думает, что я тебя держу силой.

Она зарыдала.

— Тогда что мне делать?

— Я решу завтра. Иди спать.

— Я не усну.

— Тогда просто полежи со мной.

Он увёл её в спальню, уложил, лёг рядом. Она дрожала, но он держал её крепко, не отпуская.

Утром она проснулась одна.

Сердце ухнуло в пятки. Она вскочила, побежала вниз. Дубровского нигде не было. Дмитрий стоял у двери в подвал.

— Где он? — выдохнула она.

— Внизу. С ним.

— Пусти меня!

— Не могу. Приказ.

— Леонид! — закричала она, колотя в дверь. — Не надо!

Тишина.

А потом она услышала голос Дубровского, спокойный, почти равнодушный:

— Ты хотел её спасти. Смотри, как я спасаю то, что моё.

И выстрел.

Один. Глухой, страшный.

Милана замерла. Мир вокруг перестал существовать.

Дверь открылась. Дубровский стоял на пороге, в руке — пистолет. Глаза — пустые, но где-то в глубине плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия.

— Зачем? — прошептала она.

— Ты хотела знать, кто я. Теперь знаешь.

Он схватил её за руку и потащил в подвал.

— Смотри.

Анатолий лежал на полу в луже крови. Неподвижный. Мёртвый. Глаза открыты, смотрят в пустоту.

Милана упала на колени, не в силах говорить. Слёзы текли по щекам, но она не чувствовала ничего. Только пустоту.

Дубровский стоял над ней. Смотрел. Ждал.

— Ты хотела его спасти, — сказал он. — Он не хотел уходить. Ты сама знаешь.

Она молчала.

— Встань.

Она не двигалась.

— Встань, Милана.

Он поднял её, развернул к себе. В её глазах — слёзы и пустота. В его — голод и отчаяние.

— Ты моя, — прошептал он. — Всегда была. Всегда будешь.

И он поцеловал её.

Она не отвечала. Стояла, как кукла, чувствуя его губы на своих. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и ужаса, что-то дрогнуло.

Он отстранился, посмотрел в глаза.

— Ненавидь меня. Проклинай. Но знай: я не отпущу.

Она смотрела на него. На человека, который только что убил её друга. На человека, которого она…

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Знаю, что это ничего не меняет. Но я люблю.

Она молчала.

Он прижал её к себе, обнял. Она не сопротивлялась.

А на полу, в луже крови, лежал Толя. Смотрел в потолок невидящими глазами.

И тишина подвала была громче любых криков.