Искупление кровью

Глава 47. Власть

Утро началось с того, что Милана снова подошла к окну.

Дубровский наблюдал за ней, лежа в постели. Это стало ритуалом — она вставала, шла к окну и вглядывалась в сад. Искала его. Ждала.

— Ты думаешь о нём, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

Она вздрогнула, обернулась.

— Я просто смотрю.

— Ты ищешь его. Каждое утро. Каждый вечер. Ты вся извелась.

— Он мой друг.

— Он — угроза. Для тебя. Для нас.

— Он не угроза. Он просто… не понимает.

— А ты понимаешь? — Дубровский встал, подошёл к ней. — Ты понимаешь, что он здесь? Что он ждёт момента, чтобы увести тебя? Что он не сдастся?

— Я не уйду. Я же тебе говорила.

— Слова. Я слышу слова. А вижу, как ты ищешь его глазами.

Она отвернулась к окну.

— Леонид, не начинай.

— Не начинай? — Он взял её за плечо, развернул к себе. — Ты думаешь, я не чувствую? Каждую ночь ты ворочаешься, каждое утро ты у окна. Он между нами. Даже невидимый — он здесь.

— Это ты его сюда пустил! — вырвалось у неё. — Ты знал, что он здесь, и ничего не делал! Ты позволил ему остаться!

— Я ждал, что он уйдёт. Что поймёт.

— Он не поймёт! Он думает, что спасает меня!

— А ты его не разубеждаешь.

Она замерла. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела — не ревность, а холодная, злая обида.

— Ты хочешь, чтобы я вышла и сказала ему: «Уходи, я люблю другого»? — тихо спросила она.

— Да. Именно этого я хочу.

— Я не могу. Он… он мне как брат.

— Брат, который лежит в кустах и ждёт, чтобы украсть тебя.

— Он не украдёт! Я не пойду!

— А он не верит.

Они смотрели друг на друга, и воздух между ними наэлектризовался. Милана чувствовала, как внутри закипает гнев — на него, на себя, на эту дурацкую ситуацию.

— Ты не понимаешь, — сказала она.

— Это ты не понимаешь. — Он шагнул ближе, оказавшись вплотную. — Я никому тебя не отдам. Ни ему, никому. Ты моя.

— Я не вещь.

— Я знаю. Ты — моя жизнь. И я не позволю ему её разрушить.

Она хотела ответить, но он не дал. Он поцеловал её — жёстко, требовательно, без той нежности, что была между ними последние недели. Это был поцелуй собственника, хищника, напоминание о том, кто здесь главный.

Она попыталась отстраниться, но он только крепче прижал её к себе, одной рукой обхватив за талию, другой — зарывшись в волосы. Его губы были горячими, требовательными, и где-то глубоко внутри, под слоем гнева и обиды, что-то откликнулось.

— Леонид… — выдохнула она в перерыве между поцелуями.

— Молчи, — прошептал он, целуя её шею. — Просто молчи.

Его губы спустились ниже, к ключице, к тому месту, где когда-то осталась его метка. Она чувствовала, как подкашиваются колени, как внутри разливается жар.

Он подхватил её на руки, отнёс на кровать. Навис сверху, глядя в глаза. Рубашка на нём расстегнулась, открывая голую грудь — влажную от испарины, с бьющимся сердцем под кожей.

— Ты моя, — повторил он. — Всегда была. Всегда будешь.

Она смотрела на него, тяжело дыша, и не находила слов. Гнев ещё жил, но рядом с ним пульсировало что-то другое — древнее, тёмное, что хотело его, несмотря ни на что.

Он поцеловал её снова — медленнее, глубже, почти нежно. Его руки скользили по её телу поверх тонкой ткани ночной рубашки, оставляя за собой дорожку огня. Она выгибалась навстречу, забыв обо всём — о Толе, о ссоре, о своих обидах.

Был только он. Только его губы. Только его руки.

Он отпустил её так же внезапно, как набросился. Отстранился, тяжело дыша, глядя на неё потемневшими глазами.

— Я не буду извиняться, — сказал он хрипло. — Ты должна знать, что я чувствую.

Она молчала, не в силах говорить.

Он встал, на ходу застёгивая рубашку, и вышел, не оглядываясь.

В коридоре Дубровский остановился, прислонившись к стене. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он сжал кулаки, заставляя себя дышать ровно.

— Чёрт, — прошептал он.

Он не планировал этого. Не хотел срываться. Но когда она снова заговорила о нём, внутри что-то оборвалось. Эта ревность, этот страх потерять её — они были сильнее разума.

Он провёл рукой по лицу и пошёл в кабинет. Там, в одиночестве, можно было прийти в себя.

Милана осталась одна. Лежала, глядя в потолок, чувствуя, как всё тело ещё горит от его прикосновений. Гнев и желание смешались в один тугой клубок, который невозможно было распутать.

Она долго лежала, не в силах пошевелиться. Потом встала, поправила сбившуюся ночную рубашку и прошла в ванную. Нужно было остыть. Прийти в себя. Смыть этот жар, который он оставил на коже.

Она закрыла дверь, включила воду и села на край ванны, глядя, как пар поднимается к потолку. Мысли путались. Перед глазами стоял он — разозлённый, собственнический, такой живой. Его голую грудь, влажную кожу, бешеный пульс под пальцами.

Она разделась и шагнула под горячие струи. Вода обжигала, но не смывала того, что происходило внутри.

Рука скользнула ниже сама собой. Она закусила губу, пытаясь сдержать стон, но тело не слушалось. Мысли путались, перед глазами стоял он — его лицо, его губы, его шёпот: «Ты моя».

Волна накрыла неожиданно. Она выдохнула, прижимаясь лбом к прохладной плитке, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается.

— Проклятый, — прошептала она в пустоту. — Как же ты меня…

Она не договорила. Не решилась.

В кабинете Дубровский сидел в кресле, глядя в одну точку. Он не жалел о том, что сделал. Но внутри было странное чувство — не стыд, не вина, а какая-то опустошённость.

— Ты теряешь контроль, — сказал он себе. — Она выбивает тебя из колеи.

Он знал, что это правда. Знал, что с каждым днём она становится для него важнее, чем всё остальное. И это пугало.

Но отступать он не собирался.

В саду, в тени старого дуба, Анатолий видел, как в окне спальни погас свет. Он не знал, что происходило там, внутри. Но чувствовал: что-то изменилось.

Он сжал кулаки и продолжил ждать.