Искупление кровью

Глава 38. Грань

Утро началось с того, что Милана открыла глаза и поняла: он смотрит на неё.

Дубровский лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел. Взгляд был тёплым, но в нём пряталось что-то ещё — то, от чего по коже пробегали мурашки. Собственническое. Голодное.

— Долго ты так лежишь? — спросила она хрипло.

— Достаточно, чтобы понять: ты самая красивая, когда спишь.

Он протянул руку, коснулся её щеки, провёл пальцем по скуле, спустился к шее. Там, где когда-то оставил свою метку. След давно зажил, но память осталась.

— Не надо, — выдохнула она, сама не зная, просит остановиться или продолжать.

Он убрал руку. Усмехнулся.

— Ты права. Не надо торопиться.

Но взгляд остался тем же.

После завтрака он предложил прогуляться. Весна уже вовсю хозяйничала в саду — почки набухли, кое-где пробивалась первая трава, воздух пах влажной землёй и надеждой.

Они шли по дорожке, и Милана вдруг заметила вдалеке две фигуры. Сергей и Алексей чистили пруд — убирали прошлогодние листья, ветки. Завидев их, оба замерли, опустили головы и быстро ушли в противоположную сторону.

Дубровский машинально шагнул вперёд, заслоняя её собой.

— Не смотри на них, — сказал он тихо.

— Они всё ещё здесь.

— Они работают. И близко не подойдут.

— Но они здесь. Я вижу их каждый день.

Он повернулся к ней, взял за плечи.

— Ты под моей защитой. Никто не посмеет тебя тронуть. Никогда.

В его голосе звучала абсолютная уверенность. И это было… пугающе.

— А если я сама захочу уйти? — спросила она тихо.

Он замер. Глаза потемнели.

— Ты не захочешь.

— А если?

— Милана, не надо.

— Почему? Ты боишься ответа?

— Я боюсь потерять тебя. — Он притянул её к себе, обнял крепко, почти больно. — Ты моя. Я никому тебя не отдам.

Она замерла в его объятиях, чувствуя, как сильно бьётся его сердце. Слишком сильно. Слишком собственнически.

После прогулки она решила пройтись одна. Дубровский ушёл в кабинет, а она побрела по дорожке к воротам. Просто посмотреть. Просто подышать.

Охранник у ворот вежливо, но твёрдо преградил путь.

— Простите, только с разрешения Леонида Андреевича.

— Я просто хочу посмотреть на дорогу.

— Не могу. Приказ.

Она вернулась в дом, и внутри всё сжалось. Клетка. Золотая, красивая, удобная — но клетка. Он никогда не отпустит её. Никогда.

Вечером она сидела на кровати, глядя в окно. Дубровский вошёл, сел рядом. Молча.

— Я пыталась выйти за ворота, — сказала она. — Меня не пустили.

— Я знаю.

— И ты ничего не скажешь?

— А что я должен сказать? Что ты пленница? Ты и так знаешь.

Она повернулась к нему.

— Ты никогда не отпустишь меня, да?

Он посмотрел ей в глаза. Долго. Потом взял её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы.

— Никогда.

В этом поцелуе не было нежности. Была клятва. И угроза.

Она хотела отдёрнуть руку, но не смогла. Он смотрел на неё, и в его взгляде горело что-то древнее, хищное.

— Ты боишься меня? — спросил он тихо.

— Да.

— Это хорошо. Потому что я сам себя боюсь.

Он придвинулся ближе, провёл рукой по её волосам, запрокинул её голову, открывая шею. Наклонился, коснулся губами того самого места, где когда-то оставил метку.

— Ты моя, — прошептал он. — Всегда была. Всегда будешь.

Она замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Разум кричал: "Он тот, кто держал фотографии Толи. Он тот, кто знал и молчал. Ты не простила его. Ты не можешь хотеть его".

Но тело не слушалось.

Сердце колотилось где-то в горле, кожа горела под его губами, дыхание сбилось, стало рваным. Она хотела оттолкнуть его, сказать "нет", встать и уйти. Но пальцы вместо этого вцепились в его рубашку, притягивая ближе.

Голос в голове становился всё тише, заглушаемый гулом крови в ушах, его запахом, его теплом, его губами.

— Леонид… — выдохнула она, и в этом выдохе не было просьбы остановиться.

Он замер. Отстранился на сантиметр, глядя ей в глаза. В его зрачках плясало пламя.

— Скажи "нет", — прошептал он хрипло. — Скажи, и я уйду.

Она открыла рот, чтобы сказать. Чтобы вспомнить всё: фотографии, боль, Толю, кровь на снегу. Чтобы напомнить себе, почему она должна ненавидеть его.

Но слова не шли.

Голос разума утонул в чём-то другом — древнем, первобытном, что было сильнее обид, сильнее страха, сильнее всего.

Она молчала.

— Не можешь? — усмехнулся он горько. — Я тоже.

Он отстранился. Встал, провёл рукой по лицу.

— Я уйду. Пока не сорвался.

Она хотела сказать "останься". Хотела сказать "уходи". Не сказала ничего.

Он вышел.

В кабинете Дубровский закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Дыхание сбилось, в висках стучало так, что, казалось, голова взорвётся. Он чувствовал запах её волос — тот самый, с нотками ванили и чего-то неуловимо родного. Чувствовал тепло её кожи на своих губах. Её дрожь, когда он коснулся шеи.

Она хотела его. Он знал. И это сводило с ума.

Он прошёл к креслу, рухнул в него, откинул голову назад, глядя в потолок. Перед глазами всё ещё стояла она — запрокинутая голова, открытая шея, расширенные зрачки, в которых страх мешался с желанием. Её губы, приоткрытые, готовые произнести его имя.

Рука сама потянулась к ремню. Пальцы дрожали — впервые за долгие годы.

— Чёрт, — выдохнул он, расстёгивая брюки.

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в наваждение. Её запах. Её кожа под его губами. Тот звук — полувздох-полустон, который вырвался у неё, когда он коснулся метки. Она даже не знала, что делает с ним. Что каждый её вздох, каждый взгляд, каждое "не надо" — на самом деле "да".

Он двигал рукой быстро, яростно, срывая дыхание. Мысли путались, перед глазами стояла она — беззащитная, тёплая, его. В какой-то момент он поймал себя на том, что шепчет её имя, снова и снова, как молитву.

Волна накрыла неожиданно — острая, выбивающая воздух из лёгких. Он выгнулся, закусив губу до крови, чувствуя, как пульс затихает, как тело расслабляется, оставляя после себя только пустоту и странный, тягучий стыд.

Он открыл глаза, глядя в потолок. Рука безвольно лежала на подлокотнике. В груди ныло.

— Ты даже не знаешь, какая власть у тебя надо мной, — прошептал он в темноту.