Искупление кровью

Глава 25. Точка невозврата

Утро после его ночного звонка было светлым, морозным. Милана проснулась с улыбкой, впервые за долгое время чувствуя не пустоту, а тепло. Он вернулся. Он говорил с ней. Он признался, что боится её потерять.

Она потянулась, встала, подошла к окну. Снег искрился на солнце, парк был прекрасен в своей зимней спячке.

— Доброе утро, — сказала она в камеру.

— Доброе, — ответил голос. Тёплый, почти ласковый. — Хорошо спала?

— Лучше, чем за последние дни.

— Я тоже.

Она улыбнулась.

— Твоя рука?

— Заживает. Дмитрий сменил повязку.

— Ты был глупым.

— Знаю. Но ты того стоишь.

Она покраснела.

Клавдия принесла завтрак. Вошла, поставила поднос, и Милана заметила, что служанка смотрит на неё с каким-то новым выражением — не тревоги, не страха, а скорее принятия.

— Клавдия, — тихо спросила Милана. — Всё хорошо?

Клавдия кивнула, бросила взгляд на камеру, потом на Милану. Наклонилась, шепнула:

— Он впервые за много лет улыбался утром. Дмитрий сказал. Это ты.

— Я ничего не делала.

— Ты просто есть. Этого достаточно.

Она вышла.

День тянулся медленно, но не тягостно. К вечеру Милана устала от книг и тишины. Решила принять ванну.

Она вошла в ванную, включила воду, насыпала соли, зажгла свечи. Комната наполнилась паром и запахом лаванды. Она разделась, шагнула в горячую воду и закрыла глаза.

Этажом выше Дубровский сидел в кресле перед мониторами. Он видел, как она вошла в ванную. Видел, как зажгла свечи. Видел, как разделась. Дверь была приоткрыта — достаточно, чтобы камера видела силуэт, отражение в зеркале, движение воды.

Он должен был отвернуться. Но не мог.

Рука сама сжала подлокотник кресла. Дыхание сбилось, стало глубже. Он чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам, как внутри поднимается жар. Не просто желание — что-то более глубокое, почти мистическое. Она была там, в воде, такая беззащитная, такая красивая, и он не мог оторвать взгляда.

Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Пальцы здоровой руки вцепились в ткань брюк.

— Милана, — прошептал он одними губами.

Она лежала в воде, закрыв глаза. Тело расслабилось, мысли текли лениво. Она думала о нём. О его голосе утром. О его словах: «Ты того стоишь». О его руке, разбитой в кровь, чтобы не ударить её.

О его губах на своей шее в оранжерее. О его запахе. О том, как он смотрел на неё — голодно, жадно, будто она была единственным источником света.

Жар разлился внутри, не имеющий ничего общего с температурой воды. Она закусила губу, но мысли не уходили. Его руки на её плечах. Его дыхание. Его шёпот: «Ты моя».

Рука скользнула ниже сама собой. Пальцы коснулись самого сокровенного, и она выдохнула — тихо, протяжно.

Она представила, что это его пальцы. Его ладони. Его губы там, внизу. Что он рядом, что он смотрит, что он хочет её так же сильно.

Дыхание сбилось, стало рваным. Она прикусила костяшки, чтобы не застонать, но сдерживаться было всё труднее. Тело выгибалось, мышцы напрягались, внутри нарастала волна.

— Леонид… — выдохнула она, уже не думая о камере, о стыде, о чём-то ещё. Только он. Только его имя.

Волна накрыла — острая, сладкая, выбивающая воздух из лёгких. Она зажмурилась, чувствуя, как тело содрогается в сладкой судороге, как пульсирует внутри, как жар разливается по всему телу.

Наверху Дубровский замер, глядя на экран. Он видел всё. Видел, как её тело выгнулось, как она закусила губу, как произнесла его имя.

Внутри всё взорвалось. Он не мог сдерживаться дольше. Рука рванула ремень, пальцы сжали напряжённую плоть. Он двигал рукой в такт своему бешеному пульсу, глядя на её расслабленное, удовлетворённое лицо. Она там, внизу, думала о нём. Хотела его. Произносила его имя.

— Милана… — выдохнул он, чувствуя, как тело накрывает судорогой, как семя выплёскивается на руку, на брюки. Он откинулся в кресле, тяжело дыша, и уставился в потолок.

Впервые в жизни он не чувствовал стыда. Только благоговение и странный, тёплый покой.

Она вышла из ванны, завернулась в халат и подошла к зеркалу. На неё смотрела раскрасневшаяся женщина с блестящими глазами и припухшими губами.

— Ты пропала, — прошептала она своему отражению. — Ты его. И это конец.

Она вышла из ванной, легла на кровать и долго смотрела в потолок, на чёрный глаз камеры.

— Ты видел? — спросила она тихо.

Тишина. Потом свет дважды мигнул.

— И что ты чувствовал?

Долгая пауза. Потом динамик ожил. Голос был хриплым, сбитым, но в нём звучало что-то новое — тепло, смешанное с благоговением.

— Я чувствовал, что схожу с ума. Что умираю и воскресаю. Что никогда не испытывал ничего подобного.

— Ты был там? Со мной?

— Да. Каждой клеткой.

Она закрыла глаза.

— Я думала о тебе. Всё время.

— Я знаю. Ты произнесла моё имя. Это… это было самое прекрасное, что я слышал.

— Мы оба сошли с ума.

— Пусть. Мне не нужна другая реальность.

Она улыбнулась в темноту.

— Спокойной ночи, Леонид.

— Спокойной ночи, Милана. Спи. Я буду смотреть.

— Я знаю.

Свет погас. Но в темноте, за стенами, двое людей смотрели друг на друга через камеры и не могли уснуть.

Каждый думал о другом.

Каждый знал, что обратного пути нет.

И это было прекрасно.