Искупление кровью

Глава 26. Замёрзший пруд

Утро после той ночи было особенным. Милана проснулась и долго лежала, глядя в потолок, перебирая в памяти каждое слово, каждое прикосновение, каждый взгляд. Вчерашнее казалось сном — слишком красивым, чтобы быть правдой.

Она встала, подошла к шкафу. Рука сама потянулась к вещам, которые он для неё выбрал. Сегодня хотелось быть красивой — для него, для себя, для этого нового чувства, которое росло внутри.

Она надела тёплый бежевый свитер крупной вязки — мягкий, уютный, он обнимал тело. Тёмно-синие джинсы, высокие зимние ботинки на шнуровке. Волосы расчесала и оставила распущенными — тёмными волнами спадающими на плечи.

Посмотрела на себя в зеркало. Из отражения смотрела женщина, а не та испуганная девушка, что попала сюда месяцы назад. Щёки горели румянцем, глаза блестели.

— Доброе утро, — сказала она в камеру.

— Доброе, — ответил динамик. Голос был тёплым, почти ласковым. — Ты сегодня особенно красивая.

— Ты даже не видишь меня.

— Я всегда тебя вижу. И сегодня ты светишься.

Она улыбнулась.

Клавдия принесла завтрак. Вошла, поставила поднос, и Милана заметила, что служанка смотрит на неё с каким-то новым выражением — не тревоги, не страха, а скорее тихой грусти.

— Клавдия, — тихо спросила Милана. — Что-то не так?

Клавдия бросила взгляд на камеру, потом на Милану. Наклонилась, поправляя салфетку, и одними губами прошептала:

— Он улыбался сегодня Дмитрию. Впервые за много лет. Это ты.

— Я ничего не делала.

— Ты просто есть. Этого достаточно.

Она выпрямилась и вышла.

Милана смотрела на закрывшуюся дверь. «Ты просто есть». Странно, но эти слова согревали.

После завтрака Дубровский пришёл за ней сам.

Он стоял в дверях, и Милана залюбовалась им, сама того не замечая. На нём было тёмно-серое пальто из тонкой шерсти, идеально скроенное, под ним — чёрный свитер с высоким горлом. Тёмные волосы слегка растрёпаны, на скулах — лёгкий румянец. Перевязанная рука спрятана в карман пальто, но она знала, что там, под бинтами, заживают костяшки, разбитые ради неё.

— Хочешь прогуляться? — спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Настоящая зима, снег, солнце. Идеальный день.

— Хочу.

Он протянул ей руку, и они вышли.

Сад был сказочным. Ночью выпал свежий снег, он искрился на солнце, хрустел под ногами. Ветки деревьев сгибались под тяжестью белых шапок, воздух был таким чистым и холодным, что кружилась голова.

Милана шла, жадно вдыхая этот воздух, чувствуя, как мороз покалывает щёки. Она давно не была на улице — только в оранжерее, где всегда тепло и влажно. Здесь, в настоящей зиме, было по-другому. Живо.

— Замёрзнешь? — спросил он, глядя, как она вдыхает полной грудью.

— Нет. Мне хорошо. Очень хорошо.

Он улыбнулся — редко, но сейчас эта улыбка была настоящей.

— Пойдём, покажу тебе одно место.

Они прошли через сад к замёрзшему пруду. Лёд был прозрачным, под ним угадывалось тёмное течение. Вокруг — белое безмолвие, только их следы на снегу.

— Красиво, — прошептала она. — Как в детстве. Мы с Толей…

Она осеклась, но было поздно. Имя повисло в морозном воздухе.

Дубровский замер. Его лицо, только что расслабленное и тёплое, стало жёстким. Рука, сжимавшая её пальцы, напряглась.

— Опять, — сказал он тихо. — Опять он.

— Леонид, я не специально. Просто воспоминание…

— Ты всегда вспоминаешь его. В самые неподходящие моменты.

Он отпустил её руку и отошёл на шаг. Между ними вдруг образовалась пропасть, которую не мог заполнить никакой снег.

— Ты думаешь, я не чувствую? — Голос его был глухим, сдавленным. — Ты здесь, со мной, но часть тебя всё ещё там. С ним, с той жизнью. Я пытаюсь быть для тебя всем, но натыкаюсь на стену из его имени.

— Это не стена! — воскликнула она. — Это просто прошлое! Оно не мешает мне быть с тобой!

— Мешает. Потому что я вижу, как твои глаза теплеют, когда ты его вспоминаешь.

— Они теплеют от воспоминаний о детстве, о дружбе, о том, кем я была. Это не имеет отношения к тому, что я чувствую к тебе!

— А что ты чувствуешь ко мне?

Она растерялась. Сказать «люблю» — значило бы перейти черту, которую они оба ещё не переступали в словах. Промолчать — значило бы дать ему повод для новой обиды.

— Ты знаешь, — выдохнула она. — Ты всё знаешь.

— Нет, — покачал он головой. — Я не знаю. Я вижу только, что ты с ним даже в мыслях.

Он развернулся и пошёл прочь по хрустящему снегу. Чёрное пальто на фоне белого — контрастный, резкий силуэт.

— Леонид! — крикнула она. — Не уходи!

Но он не обернулся. Только ускорил шаг, оставляя её одну у замёрзшего пруда.

Она стояла, глядя ему вслед, пока он не скрылся за деревьями. Потом перевела взгляд на лёд. Под ним текла вода — тёмная, равнодушная. Как он сейчас.

В груди разливалась холодная пустота. Ещё минуту назад они были так близки, держались за руки, дышали одним воздухом. А теперь она снова одна.

Она посмотрела на свои руки — в них ещё жило тепло его пальцев. Слёзы застывали на щеках, превращаясь в ледяные дорожки.

В доме Дубровский влетел в кабинет, едва сдерживая ярость. Дмитрий, увидев его лицо, молча вышел, не задавая вопросов.

Он рухнул в кресло и уставился в одну точку. Почему? Почему она всё время возвращается к этому парню? Почему не может просто забыть?

Рука, замотанная бинтами, заныла. Он сжал кулак, чувствуя боль — она хоть немного отвлекала от того, что творилось внутри.

— Дмитрий! — рявкнул он в селектор.

Дмитрий появился мгновенно.

— Слушаю, Леонид Андреевич.

— Этот… Анатолий. Он всё ещё копает?

— Да. Тихо, но не сдаётся. Ищет деньги, ищет выходы на людей, которые могут помочь.

Дубровский помолчал, глядя в одну точку. В глазах его плескалась холодная ярость.

— Пусть Сергей и Алексей… проучат его. Чтобы запомнил: лезть туда, куда не надо, — опасно. Но без лишнего шума. И чтобы она не узнала. Никогда.

— Леонид Андреевич, вы уверены? Если она узнает…

— Она не узнает. — Дубровский перевёл на него ледяной взгляд. — Или ты хочешь, чтобы узнала?

— Нет. Я всё понял.

— Исполняй. И пусть принесут доказательства. Фото.

Дмитрий кивнул и вышел.

Дубровский остался один. Он смотрел на монитор, где Милана уже вернулась в комнату, сидела на кровати, обхватив колени. Такая беззащитная, такая красива. И такая… чужая в своих мыслях.

— Я не позволю ему быть между нами, — прошептал он. — Никому не позволю.