Искупление кровью

Глава 24. Стекло и бинты

Утро началось с тишины, но тишина была другой — не выжидательной, а тягучей, будто сам воздух в комнате застыл после вчерашнего.

Милана открыла глаза и первым делом посмотрела на потолок. Чёрный глаз смотрел в ответ, но за ним будто никого не было. Динамик молчал.

Она села на кровати, машинально сунула руку в карман джинсов. Расчёска была там. Всё ещё там.

Вчерашнее стояло перед глазами: его кулак, разбитый в кровь, охранники, ворвавшиеся в кабинет, его голос, полный отчаяния: «Иди, пока я не сделал что-то, о чём пожалею».

— Доброе утро, — сказала она в камеру, но голос прозвучал хрипло, неуверенно.

Тишина.

Она ждала. Минута, две, пять. Динамик молчал.

— Ты там? — спросила она тише.

Ничего.

Странное чувство — он не отвечал, но она знала, что он смотрит. Всегда смотрит. Но сегодня за этим взглядом чувствовалось что-то другое. Стыд? Боль? Страх?

Клавдия принесла завтрак через час. Она вошла, поставила поднос, и Милана сразу заметила, что служанка сама не своя — бледная, с красными глазами, будто не спала всю ночь.

— Клавдия, что случилось? — тихо спросила Милана.

Клавдия бросила взгляд на камеру, потом на Милану. Наклонилась, делая вид, что поправляет салфетку, и одними губами прошептала:

— Он не спал. Всю ночь сидел в кабинете. Дмитрий сказал, что он даже не дал перевязать руку до конца — сам всё делал.

— Он злится?

— Не знаю. Он молчит. Это хуже злости.

Она выпрямилась и быстро вышла.

Милана смотрела на закрывшуюся дверь. Он молчит. Впервые за долгое время — молчит.

Она подошла к камере, подняла голову.

— Леонид, — позвала она. — Я знаю, ты слышишь. Пожалуйста, ответь.

Тишина.

— Если ты злишься — скажи. Если тебе больно — скажи. Только не молчи.

Ничего.

Она опустилась на кровать, чувствуя, как внутри разрастается холод. Он отстранялся. Он уходил в себя. И это было страшнее любой его ярости.

День тянулся бесконечно. Милана пыталась читать, но буквы не складывались в слова. Ходила по комнате, смотрела в окно, снова садилась. Мысли возвращались к одному: он молчит.

К вечеру она уже не находила себе места. Подошла к камере.

— Леонид, — сказала она твёрдо. — Я не уйду. Я здесь. И я буду говорить, даже если ты молчишь. Потому что молчание убивает. Я это знаю.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Ты вчера разбил руку, чтобы не ударить меня. Ты сдерживал себя. Это не слабость. Это сила. Но ты боишься, что однажды не сдержишься. Я понимаю. Я тоже боюсь. Боюсь своих чувств, боюсь тебя, боюсь нас.

Пауза.

— Но если мы замолчим — мы потеряем всё. А я не хочу терять. Не после всего.

Динамик молчал.

Она вздохнула и отошла к окну.

Этажом выше Дубровский сидел в кресле перед мониторами. Его правая рука была замотана бинтами — кое-как, наспех. Он слышал каждое её слово. Видел, как она ждёт, как надеется, как не сдаётся.

Он сжал здоровую руку в кулак.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал он.

Он хотел ответить. Хотел спуститься к ней, обнять, сказать, что всё хорошо. Но внутри сидел страх — тот самый, о котором она говорила. Страх, что однажды он не сдержится.

— Леонид Андреевич, — раздался голос Дмитрия из селектора. — Там Сергей и Алексей просятся поговорить. Насчёт вчерашнего.

— Пусть зайдут.

Сергей и Алексей вошли осторожно, будто в клетку к тигру. Оба старались не смотреть на замотанную руку.

— Леонид Андреевич, — начал Сергей. — Мы… насчёт вчерашнего. Если нужна помощь… ну, с ней… мы можем…

Дубровский медленно повернулся. В его глазах было что-то, от чего оба попятились.

— Вы можете? — переспросил он тихо. — Что именно вы можете?

— Ну, если она вас доводит… мы можем её припугнуть, чтобы знала своё место…

Дубровский встал. Медленно, тяжело. Подошёл к Сергею вплотную.

— Ты думаешь, я позволю тебе даже пальцем к ней прикоснуться? — спросил он, и голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты думаешь, я с кем-то делюсь?

— Леонид Андреевич, я не то хотел…

— Ты ничего не хочешь, — перебил Дубровский. — Ты хочешь жить. Поэтому запомни: она неприкосновенна. Для всех. Даже для меня. Особенно для меня.

Он отошёл к окну.

— Идите. И чтоб я больше не слышал таких предложений.

Сергей и Алексей вылетели из кабинета быстрее, чем вошли.

Дмитрий задержался на пороге.

— Леонид Андреевич, — сказал он осторожно. — Она ждёт вашего ответа. Уже несколько часов.

— Я знаю.

— Вы ответите?

Дубровский молчал долго. Потом кивнул.

Ночью свет в комнате Миланы замигал. Один раз. Два. Три.

Она села на кровати, сердце забилось чаще.

— Леонид?

Динамик ожил.

— Я здесь.

Голос был усталым, но тёплым.

— Я думала, ты ушёл.

— Я не могу уйти. Ты во мне.

Она улыбнулась в темноту.

— Твоя рука?

— Заживёт. Я не об этом хотел говорить.

— О чём?

Пауза. Потом он сказал:

— О том, что я боюсь. Боюсь себя рядом с тобой. Но ещё больше боюсь потерять тебя.

— Ты не потеряешь. Я здесь.

— Надолго ли?

— Навсегда.

Он усмехнулся.

— Ты не представляешь, как много для меня значат эти слова.

— Представляю. Потому что они значат столько же для меня.

Долгая тишина. Потом свет мигнул дважды — тёплый, долгий сигнал.

Она легла и закрыла глаза, чувствуя, как напряжение отпускает.

Он вернулся.