Искупление кровью

Глава 23. Костяшки в кровь

Утро началось с того, что Милана проснулась и долго лежала, глядя в потолок. За окном всё так же падал снег — она уже сбилась со счёту, сколько дней это длилось. Недели? Месяцы? В этом доме время текло иначе.

Она села на кровати, потянулась. Рука машинально скользнула в карман джинсов — жест, ставший привычкой. Пальцы наткнулись на расчёску. Всё ещё здесь.

Она достала её, повертела в пальцах. Простая, пластиковая, с обломанным зубчиком. В первые дни, когда она обыскивала комнату в поисках хоть чего-то полезного, эта расчёска показалась ей маленькой надеждой. Глупость, конечно. Против него, против его охраны, против этой роскошной клетки она была бесполезна.

Но она всё ещё хранила её. Почему? Привычка? Напоминание о том, что она не всегда была покорной пленницей? Что в первые дни она ещё пыталась бороться?

Она убрала расчёску обратно в карман.

— Доброе утро, — сказала она в камеру.

— Доброе, — ответил динамик. — Ты сегодня задумчивая.

— Просто утро.

— Ты вчера плохо спала. Я видел.

— Ты всегда видишь.

Пауза. Короткая, но ёмкая.

— Сегодня хочу показать тебе кое-что, — сказал он. — Жди.

Клавдия принесла завтрак через полчаса. Она вошла, поставила поднос, и Милана сразу заметила, что служанка смотрит на неё иначе — с какой-то новой, тихой грустью.

— Клавдия, что случилось? — тихо спросила Милана.

Клавдия бросила взгляд на камеру, потом на Милану. Наклонилась, делая вид, что поправляет салфетку, и одними губами прошептала:

— Ты меняешься. Я вижу. Ты становишься мягче.

— Это плохо?

— Для тебя — да. Для него — нет. Он смотрит на тебя так, как никогда ни на кого не смотрел.

— И что мне делать?

— Не знаю. Просто помни, кто ты. Когда-нибудь это понадобится.

Она выпрямилась и быстро вышла.

Милана смотрела на закрывшуюся дверь. «Помни, кто ты». А кто она теперь? Студентка-психолог, которую похитили по ошибке? Пленница, которая влюбляется в своего тюремщика? Или кто-то новый, кого она сама ещё не знает?

Она доела завтрак, оделась и стала ждать. Знала — он придёт.

Дубровский появился ближе к обеду. Без Дмитрия, без охраны — один.

— Идём, — сказал он коротко.

Они прошли через холл, поднялись по лестнице, миновали длинный коридор с картинами. Он распахнул тяжёлую дубовую дверь.

Кабинет поражал. Огромные окна от пола до потолка выходили на заснеженный парк. Стены в книгах — старых, в кожаных переплётах, явно коллекционных. Тяжёлый дубовый стол, кожаное кресло, несколько мониторов с графиками. В углу — мраморный камин, в котором весело потрескивали дрова.

— Здесь ты управляешь своей империей? — спросила Милана, разглядывая стеллажи.

— Здесь я пытаюсь не сойти с ума от одиночества. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

Она провела пальцем по корешкам. Философия, психология, классика. На одной из полок заметила тонкий томик стихов.

— Ты читаешь поэзию?

— Иногда. Когда слова перестают помогать.

Она взяла книгу, раскрыла наугад. Блок. На полях были пометки — не его, чужой рукой.

— Это Алины? — спросила она тихо.

Он замер. Лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнула тень.

— Да.

— Ты хранишь её книги?

— Я храню всё, что было частью моей жизни. Даже то, что причиняло боль.

Милана закрыла книгу, поставила на место. Почему-то этот разговор задел её сильнее, чем она ожидала. Перед глазами встала другая картина — Анатолий, сидящий в парке с книгой.

— У моего друга была такая же, — вырвалось у неё. — Анатолий тоже любил Блока. Мы иногда читали вслух, сидя на лавочке у университета.

Она сказала это не подумав. Просто воспоминание выплеснулось наружу.

Воздух в комнате изменился мгновенно.

Дубровский замер. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах вспыхнуло что-то тёмное, опасное.

— Опять, — сказал он тихо. — Опять он.

— Леонид, я не специально. Просто вспомнила…

— Ты вспоминаешь его здесь. Со мной. В моём кабинете.

Он шагнул к ней. Она отступила, упёрлась спиной в стеллаж.

— Я не могу контролировать каждую мысль, — выдохнула она. — Он был частью моей жизни.

— Был. — Голос его стал жёстким. — Но ты здесь. Со мной. И я не хочу слышать его имя.

— Ты не можешь запретить мне думать!

— Могу.

Он ударил кулаком по стеллажу — рядом с её головой. Книги качнулись, но не упали. Она зажмурилась, ожидая боли, но боли не было.

А потом дверь распахнулась.

В кабинет ворвались Дмитрий и двое охранников — Сергей и Алексей. Видимо, звук удара привлёк их внимание.

— Леонид Андреевич! — Дмитрий замер на пороге, оценивая ситуацию. Охранники напряглись, готовые вмешаться.

Дубровский медленно повернулся к ним. Его рука всё ещё была сжата в кулак, с костяшек капала кровь.

— Вон, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе звучала такая сила, что охранники попятились.

— Леонид Андреевич, ваша рука… — начал Дмитрий.

— Я сказал — вон.

Дмитрий кивнул и вышел, увлекая за собой охранников. Дверь закрылась.

В кабинете снова стало тихо. Только потрескивал камин и капала кровь на паркет.

Милана открыла глаза. Он стоял к ней спиной, глядя в окно. Плечи его были напряжены, рука безвольно висела вдоль тела, кровь стекала на пол.

— Леонид… — прошептала она.

Он не обернулся.

— Иди в комнату, Милана. Сейчас.

— Но твоя рука…

— Иди. Пока я не сделал что-то, о чём пожалею.

Она хотела возразить, но поняла — лучше уйти. Выскользнула за дверь и почти бегом направилась в свою комнату.

В комнате она рухнула на кровать. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела его ярость, но она была направлена не на неё — на себя. Он разбил руку, чтобы не ударить её. И на шум прибежали люди. Они видели его таким. Впервые.

— Господи, — прошептала она. — Что я наделала?

Она смотрела на камеру, но динамик молчал. Свет не мигал. Только чёрный глаз смотрел равнодушно.

Вечером Клавдия принесла ужин. Она вошла, поставила поднос, и Милана заметила, что служанка смотрит на неё с новым выражением — не страхом, не тревогой, а чем-то похожим на уважение.

— Он разбил руку, — сказала Милана тихо. — Из-за меня. И Дмитрий с охранниками это видели.

Клавдия кивнула.

— Я знаю. Дмитрий перевязывал ему руку. Сказал, что такое впервые.

— Что такое?