Искупление кровью

— Я психолог. Это моя работа.

— Работа или призвание?

— И то, и другое.

— Тогда скажи: что ты видишь во мне?

Вопрос повис в воздухе. Милана молчала долго, очень долго.

— Я вижу… — начала она медленно, — человека, который боится.

Пауза.

— Чего?

— Одиночества. Пустоты. Того, что его никто не увидит настоящим.

Динамик молчал.

— Алина тебя не увидела, — продолжила она. — Поэтому она ушла. Поэтому она стала пустой. Потому что ты не дал ей себя увидеть.

— А ты?

— Я пытаюсь. Но ты не даёшь.

— Дам, — тихо сказал он. — Если выдержишь.

— Я выдержу.

— Посмотрим.

Динамик щёлкнул и замолк.

Милана сидела на кровати, сжимая в руках книгу по психологии. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что сказала ему правду. Не ту, что он хотел услышать, а ту, что думала. И он не рассердился, не закричал, не ушёл. Он просто… принял.

— Господи, — прошептала она. — Кажется, я начинаю его понимать. А понимать — значит…

Она не договорила. Потому что боялась закончить эту фразу.

Вечером она долго стояла под душем. Горячая вода стекала по телу, смывая усталость, но не мысли. Новый гель пах кокосом и ванилью — её любимым запахом. Она закрыла глаза и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Это было так… не вовремя. Так странно. Но она улыбалась.

Выйдя из душа, она завернулась в пушистый халат и подошла к зеркалу. На шее всё ещё багровел след от его укуса — уже заживающий, но всё ещё отчётливый. Она провела по нему пальцем и поймала себя на том, что не чувствует отвращения. Только странное, тягучее тепло.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала она своему отражению.

Отражение молчало. Но за ним, где-то там, в чёрном глазу камеры, кто-то смотрел на неё.

И ей вдруг стало всё равно.

Ночью она лежала в темноте, глядя в потолок. Камера была почти не видна, но она знала — он там.

— Ты не спишь? — спросила она тихо.

Динамик ожил через секунду.

— Нет.

— Я тоже.

Пауза.

— О чём ты думаешь?

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— О том, что клетка становится удобной. И что это меня пугает.

— А ещё?

— Ещё… — она запнулась. — Ещё о том, что я начинаю видеть в тебе человека. Не монстра. Человека.

— Это плохо?

— Для пленницы — да. Это называется стокгольмский синдром.

Он усмехнулся.

— А для женщины?

— Для женщины… — она закрыла глаза. — Для женщины это начало конца.

— Почему?

— Потому что когда начинаешь видеть в хищнике человека, перестаёшь замечать клетку.

Динамик молчал долго. Потом:

— А ты замечаешь?

— Сейчас — да. Но боюсь, что завтра перестану.

— И что тогда?

Она открыла глаза, посмотрела прямо в камеру.

— Тогда ты меня убьёшь. Не физически. А так, как убил Алину. Сделаешь пустой.

— Я не убивал Алину.

— Я знаю. Но она пуста. И я не хочу стать такой.

Тишина. Потом свет в комнате дважды мигнул — его сигнал, его ответ.

— Ты не станешь, — сказал он. — Ты сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты смотришь в глаза. Даже сейчас. Даже когда боишься.

Милана улыбнулась в темноту.

— Спокойной ночи, Леонид.

Пауза.

— Спокойной ночи, Милана.

Свет погас. Но в темноте, за стенами, кто-то ещё долго смотрел на неё, не отрываясь.

А она смотрела в ответ.