Искупление кровью

Глава 15. Сквозь приоткрытую дверь

Утро началось с того, что Милана проснулась и первым делом посмотрела на потолок. Чёрный глаз камеры смотрел в ответ — привычно, почти успокаивающе.

— Доброе утро, — прошептала она.

Динамик молчал. Но она знала — он слышит.

Она села на кровати, оглядывая комнату. Новый шкаф, новые книги, пушистый халат на спинке стула — всё это уже перестало казаться чужим. Комната становилась её пространством. И это пугало.

Милана встала, подошла к окну. За ним всё тот же идеальный парк, припорошённый снегом. Красиво. Мёртво. Но она уже привыкла и к этой красоте.

— Я привыкаю, — сказала она вслух. — Это плохо.

Ответа не последовало. Она и не ждала.

Клавдия принесла завтрак. Вошла, поставила поднос, и Милана заметила, что служанка уже не дрожит. Глаза её были усталыми, но живыми.

— Спасибо, — тихо сказала Милана.

Клавдия кивнула и на секунду задержалась, глядя на неё. В этом взгляде было что-то странное — смесь грусти, предупреждения и… тепла?

— Будь осторожна, — одними губами прошептала Клавдия, быстро глянув на камеру. — Он смотрит. Всегда.

И вышла.

Милана осталась одна. «Он смотрит. Всегда». Она знала это. Но сегодня эти слова почему-то отозвались иначе.

Она позавтракала, потом подошла к шкафу, выбрала новый свитер — мягкий, серый, любимого фасона. Одежда пахла свежестью и чем-то неуловимо знакомым — тем же ароматом, что витал в ванной. Его выбор. Его забота.

— Ты хочешь, чтобы мне было здесь хорошо, — прошептала она, глядя в камеру. — Чтобы я забыла, что это клетка.

Тишина.

— Но я не забуду.

Она взяла книгу по психологии, открыла на закладке — та самая глава о стокгольмском синдроме. Читала, делала мысленные заметки, анализировала. Себя. Его. Их.

— У жертвы возникает эмоциональная связь с агрессором как защитный механизм, — прочитала она вслух. — Это не любовь. Это выживание.

— А если это не выживание? — раздался голос из динамика.

Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— А что же ещё?

— Не знаю. Ты психолог. Ты скажи.

Она задумалась.

— Может быть… любопытство. Желание понять. Увидеть того, кто за маской.

— И что ты видишь?

Она посмотрела прямо в камеру.

— Я вижу человека, который боится, что его никто не сможет полюбить таким, какой он есть. Поэтому он не показывает себя настоящего.

Динамик молчал долго. Потом щёлкнул, но голос не раздался.

Милана улыбнулась. Она попала в точку.

День тянулся медленно. Она читала, ходила по комнате, смотрела в окно. Снег всё падал, укрывая парк белым одеялом. Красиво. Спокойно. Как в другом мире.

К вечеру она устала от книг и мыслей. Решила принять ванну — новую, с солями, при свечах. Почему бы и нет? Это хотя бы немного походило на нормальную жизнь.

Она взяла халат, полотенце, прошла в ванную. Включила воду, насыпала соли, зажгла свечи. Комната наполнилась паром и запахом лаванды.

Милана разделась, шагнула в воду и блаженно закрыла глаза. Горячая вода расслабляла мышцы, мысли текли медленно, лениво. Она почти забыла, где находится.

Этажом выше Дубровский сидел в кресле перед мониторами. Он видел, как она вошла в ванную. Видел, как зажгла свечи. Видел, как разделась.

Он должен был отвернуться. Он знал это.

Но не мог.

Дверь в ванную была приоткрыта. Всего на несколько сантиметров, но достаточно, чтобы камера видела силуэт, отражение в зеркале, движение воды.

Она не знала. Или знала? Играла? Забыла?

Он смотрел, чувствуя, как внутри поднимается что-то первобытное, давно забытое. Разум кричал: «Выключи. Отвернись. Она не для этого». Но тело не слушалось.

Рука сама потянулась к ремню. Пальцы дрожали — впервые за многие годы. Он расстегнул брюки, освобождая напряжённую плоть, и сжал её в кулаке. Глаза не отрывались от экрана, от её спящего лица, от того, как она шевельнулась во сне, что-то прошептав.

Дыхание сбилось окончательно. Он двигал рукой в такт своему сердцебиению, чувствуя, как жар растекается по телу, как мышцы напрягаются до дрожи. Никогда ни одна женщина не вызывала в нём такого животного, неконтролируемого желания. Она даже не знала, что сейчас происходит. А он — он был в её власти, сам того не желая.

Стон вырвался сквозь стиснутые зубы, когда тело выгнулось в судороге. Семя брызнуло на руку, на брюки, на кресло — горячее, липкое, унизительное. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как пульс постепенно возвращается к норме.

И тут же нахлынул стыд.

Он откинулся в кресле, глядя в потолок. Что он делает? Она — пленница, жертва, почти ребёнок. А он — он сидит здесь и…

Злость на себя захлестнула с головой. Он резко встал, едва не опрокинув кресло, прошёл в ванную, включил воду. Смыл с рук доказательство своей слабости, своей одержимости.

Вернувшись, он снова сел перед монитором. Она всё так же спала, не подозревая ни о чём.

— Ты даже не знаешь, что ты со мной сделала, — прошептал он.

Она не ответила.

Но он знал, что завтра снова включит этот монитор. И послезавтра. И всегда.

Потому что теперь она владела им сильнее, чем он когда-либо владел ею.

Он выключил свет и лёг, но долго не мог уснуть. В темноте перед глазами стояло её лицо, её плечо, её дыхание.

И рука снова потянулась вниз.

Милана вышла из ванной, чувствуя себя обновлённой. Волосы ещё были влажными, кожа пахла лавандой. Она подошла к зеркалу в комнате, посмотрела на себя.

На шее всё ещё виднелся след от укуса — уже бледнеющий, но всё ещё заметный. Она провела по нему пальцем и вдруг поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы он исчезал совсем.

— Глупая, — сказала она своему отражению. — Очень глупая.

Она надела пижаму — новую, мягкую, шёлковую — и легла в кровать. Смотрела в потолок, на камеру, и думала о нём.

— Ты смотрел? — спросила она тихо.

Тишина.

— Ты всегда смотришь. Я знаю.

Пауза. Потом свет в комнате дважды мигнул.

Она улыбнулась.

— Спокойной ночи, Леонид.

Динамик молчал. Но через минуту свет мигнул ещё раз — одинокий, короткий сигнал.

Она закрыла глаза и уснула с улыбкой на губах.

Этажом выше Дубровский всё ещё сидел в кресле. Монитор показывал спящую Милану. Она свернулась калачиком, подложив руку под щёку. Дышала ровно, спокойно.

Он смотрел на неё долго. Очень долго.

Потом встал, подошёл к бару, налил себе виски. Выпил залпом. Налил ещё.

— Что ты со мной делаешь? — повторил он шёпотом.

Ответа не было.