Страница 18 из 72
Глава 9. Кровь и шёпот
Ночь опустилась на дом тяжёлой тишиной. Милана лежала на кровати, вглядываясь в потолок, за которым, она знала, прятался чёрный глаз камеры. Спать не хотелось. Мысли о подвале, об Алине, о словах Клавдии жгли изнутри.
Она ждала. Прислушивалась к звукам большого дома — где-то далеко хлопнула дверь, стихли шаги, всё погрузилось в сон.
Этажом выше, в кабинете, Дубровский сидел за столом, когда Дмитрий ввёл Клавдию.
Она вошла, сжавшись, спрятав руки в карманы фартука. В глазах — страх, который она пыталась скрыть за опущенными веками.
— Ты говорила с ней, — сказал Дубровский. Не вопрос — утверждение.
Клавдия молчала.
— Я спрашиваю, ты говорила с ней?
— Она… она сама спросила, Леонид Андреевич. Я не хотела…
— Что ты ей сказала?
Пауза. Клавдия сглотнула, посмотрела на Дмитрия, но тот стоял каменным изваянием.
— Я сказала… что она должна бороться.
Дубровский усмехнулся. Встал, подошёл к ней. Клавдия вжала голову в плечи, но не отступила.
— Ты сказала ей про Алину, — тихо произнёс он. — Я знаю. Я всё знаю.
— Леонид Андреевич, я…
— Твой сын, — перебил он. — Ему ведь двадцать три? Работает в такси, кажется. Долг ещё не выплатил.
Клавдия побелела.
— Пожалуйста, не трогайте его. Он не при чём.
— Он при чём, Клавдия. Потому что ты при чём. — Дубровский наклонился к её уху. — Ты будешь делать то, что я скажу. Ты забудешь, что говорила с ней. Ты оставишь дверь открытой сегодня ночью. И будешь молчать. Если она снова к тебе подойдёт — ты скажешь мне. Иначе твой сын попадёт в аварию. Понимаешь?
Клавдия кивнула, не в силах говорить.
— Иди.
Она вышла, шатаясь. Дмитрий проводил её взглядом.
— Она сломается? — спросил он.
— Уже сломалась, — ответил Дубровский, садясь в кресло перед мониторами. — Осталось только посмотреть, как далеко зайдёт наша маленькая бунтарка.
Он включил камеры. Милана сидела на кровати, глядя в потолок.
— Ну что, — тихо сказал он. — Иди. Я жду.
Милана встала. Подошла к двери. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она взялась за ручку, ожидая привычного сопротивления замка.
Ручка поддалась.
Дверь открылась.
Милана замерла. Первая мысль: ловушка. Он не мог забыть запереть. Никогда. Но за дверью был тёмный коридор, пустой и тихий. Ни звука, ни движения.
Она шагнула в темноту.
Дубровский смотрел на монитор. Вот она вышла. Вот крадётся по коридору, замирает у каждого угла, вздрагивает от каждой тени.
Он видел, как она прижимается к стене, как судорожно сглатывает, как её руки сжимаются в кулаки. Видел каждую её эмоцию — страх, решимость, отчаяние.
На губах заиграла лёгкая улыбка.
— Иди, — шепнул он в тишину. — Иди и найди то, что ищешь.
Он не двигался. Просто смотрел. И ждал.
Коридоры тянулись бесконечной чередой. Милана сбилась со счёта, сколько раз сворачивала, сколько дверей миновала. Всё казалось чужим, огромным, давящим. Картины на стенах провожали её пустыми глазами, люстры под потолком висели как тяжёлые приговоры.
Она искала лестницу вниз. Интуиция вела — туда, где холоднее, где тишина становится плотнее.
И нашла.
Узкая дверь за тяжёлой портьерой. Милана толкнула её — та открылась без звука. За ней — ступени, уходящие в темноту. Сырой, затхлый воздух ударил в лицо. Пахло плесенью и чем-то ещё — лекарствами? Страхом?
Она начала спускаться.
Дубровский переключил камеры. Вот она входит в дверь. Вот исчезает в темноте подвала. Он включил освещение внизу — ровно настолько, чтобы она не сломала ногу, но не видела дальше своего носа.
Он встал, поправил пиджак и неторопливо направился к лестнице. Времени достаточно. Пусть дойдёт. Пусть увидит.
Внизу было пусто.
Милана шла вдоль стен, освещая путь телефоном. Несколько дверей — заперты. Одна приоткрыта.
Она толкнула её.
Комната. Маленькая, с голыми стенами. Кровать, заправленная казённым бельём. Тумбочка. На подушке — тёмные волосы. Длинные, женские.
Милана подошла ближе, поднесла руку. Волосы были настоящими. Чьи-то. Чьи-то, кто лежал здесь.
— Алина? — позвала она шёпотом.
Тишина. Только капает вода где-то в трубах.
Никого.
Она провела рукой по простыне — холодная. Здесь давно никого нет. Или есть, но не здесь.
Свет зажёгся.
Резко, ослепительно, ударил по глазам. Милана зажмурилась, развернулась — и замерла.
Дубровский стоял в дверях. Один. Спокойный. В руках — ничего, в глазах — холодное любопытство.
— Ты искала призраков, — сказал он тихо. — А нашла меня.
Милана не могла пошевелиться. Сердце ухнуло в пятки, кровь отхлынула от лица.
— Дверь… — выдохнула она. — Она была открыта.
— Клавдия забыла запереть, — кивнул он. — Простая случайность. А я просто смотрел, как далеко ты зайдёшь.
Холодок пробежал по спине. Он знал. Всё знал. Каждый её шаг, каждый вдох.
— Ты видела комнату Алины, — продолжил он, входя внутрь. — Она была здесь. Долго.
— Где она? — голос Миланы дрожал, но она заставила себя спросить.
Дубровский подошёл ближе. Остановился в шаге.
— Я отпустил её.
— Врёте.
Он усмехнулся. Не обиженно, а почти одобрительно.
— Ты права. Вру. Но не здесь. — Он коснулся пальцем её виска. — Всё, что ты хочешь знать, здесь. Но я не расскажу. Не сегодня.
— Зачем вы здесь? — Милана попятилась, упёрлась спиной в стену. — Чтобы издеваться?
— Нет. Чтобы кое-что тебе показать.
Он развернул её за плечи, заставляя посмотреть на кровать, на подушку с волосами.
— Она лежала здесь. Ждала. Думала, что сможет меня переиграть. А потом поняла, что игры кончились. Знаешь, что она сделала?
Милана молчала, чувствуя, как его пальцы сжимают плечи.
— Она сдалась. Перестала бороться. И стала пустой. Мне такие не нужны.
Голос у самого уха — тихий, почти ласковый. Но от этой ласковости кровь стыла в жилах.
— А ты борешься. Ты живая. Ты смотришь в глаза, даже когда боишься. — Его дыхание коснулось шеи. — Это дорогого стоит.
Она почувствовала, как его губы коснулись кожи. Там, где билась жилка. Мягко, почти невесомо.
А потом — резкая, обжигающая боль.
Милана вскрикнула, дёрнулась, но он держал крепко, вцепившись в плечи, прижимая к себе. Его зубы сжались на её шее — сильно, до хруста, до ощущения, что кожа вот-вот лопнет. И лопнула.
Тёплая струйка потекла по ключице. Он втягивал воздух, слизывая кровь, и это было так чудовищно интимно, что Милана перестала дышать.