Искупление кровью

— Это личный сад, — сказал Дубровский, пропуская её вперёд. — Здесь бываю только я. И теперь ты.

Милана огляделась. Всё здесь было иначе — не идеально выстриженные газоны, а чуть диковатая, но ухоженная зелень. Старые яблони, кусты сирени, пруд с кувшинками. Дорожки посыпаны гравием. В глубине виднелась беседка, увитая плющом.

— Красиво, — выдохнула она невольно.

— Это место многое помнит, — тихо сказал Дубровский, и в голосе его послышалась странная нотка. — Я приходил сюда с… одним человеком.

Милана покосилась на него. Он смотрел в сторону беседки, и лицо его на миг стало почти человеческим.

— С Алиной? — спросила она вдруг.

Он резко повернулся, и глаза его снова стали холодными.

— Откуда ты знаешь?

— Вы сами показывали её фото. И говорили, что она должна была быть здесь.

Дубровский молчал долго. Потом кивнул.

— Да. С ней.

Он двинулся по дорожке, и Милана пошла следом. В голове крутились вопросы, но она боялась их задавать.

— Она любила здесь сидеть, — вдруг сказал Дубровский, останавливаясь у беседки. — Говорила, что здесь тихо и никто не трогает. Я приносил ей чай, мы говорили ни о чём. Она смеялась редко, но когда смеялась — я был готов на всё.

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— А потом я сказал ей, что хочу, чтобы она была со мной всегда. И она рассмеялась. В лицо. Сказала, что я шучу. И попросила больше не звонить.

Милана смотрела на него и видела то, чего не замечала раньше: под маской холода — боль. Живая, настоящая боль.

— Вы её любили, — сказала она тихо.

— Любил? — он обернулся. — Я и сейчас не знаю, что это было. Может, просто хотел обладать. Как вещью. Она это чувствовала и не хотела быть вещью.

Он подошёл ближе, и Милана инстинктивно отступила.

— А ты, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты не вещь. Ты живая. Ты смотришь на меня в упор, даже когда боишься. Ты не смеёшься надо мной.

Милана молчала, боясь дышать.

— Пойдём, — вдруг оборвал он. — Холодно.

Обратно шли молча. Но Милана чувствовала: что-то изменилось. Он открылся — хотя бы на миг. И это пугало сильнее, чем его угрозы.

Вечером Дубровский снова пришёл к ней.

Он сел в кресло, положил ногу на ногу, долго смотрел на неё.

— Ты смотрела на камеру и после прогулки, — сказал он. — Когда я ушёл, ты снова подняла глаза. Ты не можешь остановиться, да? Это уже рефлекс.

Милана молчала, но внутри всё сжалось. Он прав. Она не может не смотреть. Она ищет его глазами там, где его нет.

— Я читаю тебя, Милана, — тихо сказал он. — По глазам, по движениям, по тому, как ты дышишь, когда думаешь, что я не вижу. Ты открытая книга. И это твоя самая большая ошибка.

Он встал, подошёл к окну, повернулся к ней спиной.

— Алина была закрытая книга. Я читал её годами и не мог прочесть. А ты — вся наружу. И это страшно.

— Страшно? — переспросила Милана. — Вам?

Он обернулся.

— Да. Мне. Потому что таких, как ты, либо убивают, либо… любят.

Он шагнул к ней. Милана отступила, вжалась в стену.

— Я не трону тебя сегодня, — сказал он. — Но запомни: каждая твоя попытка спрятаться, каждая твоя уловка — я буду видеть. Каждую. И однажды ты устанешь прятаться.

Он вышел.

Милана сползла по стене на пол. Сердце колотилось так, что, казалось, лопнет.

Она посмотрела на камеру. Чёрный глаз смотрел в ответ.

Она не отвела взгляда.

Она не будет отводить.

Пусть видит. Пусть думает, что читает её. Она найдёт способ. Она выживет. Она выйдет.

Или умрёт, но не сдастся.

За окном шумел дождь. В комнате было тихо. А над домом, над садом, над всем этим мёртвым идеальным миром нависала ночь, и в ней тонули все голоса.

Кроме одного.

Глаза на потолке смотрели не мигая.