Страница 19 из 89
Мари пожала плечами и отошла к окну. Обняла себя за плечи. Неужто правда?.. Вартислав подтянулся по одеялу и сел ровно, готовый заняться кровною местью. В спине на сей раз настойчиво закололо, но на боль можно не обращать внимания. Не сейчас. Лихорадка прошла, остальное ерунда.
Взор искал оружие, но в диковинной комнате было не слишком много вещей. Узкая кровать у покрытой гобеленами стены, тумба со стеклянным кувшином и полупустым стаканом, стул, на котором она только что сидела. Стол, заваленный чертежами, у того самого окна и оттоманка с печально сбитым покрывалом.
Мерзавец-инженер. Варт сжал кулаки добела и сдернул одеяло. Обнаружил лишь сбитую сорочку на себе и озадачился, что теперь. Он всегда спал в штанах. А драться в сорочке…
Мари неожиданно подала голос:
— Я сказала, что варю шоколад, и расплачусь… с дохода. Краузе хлопочет, чтоб мне открыть лавку, хотя и твердит, что не возьмет с нас денег. Морфий стоит недешево. Но Фриц… Фриц хороший человек. Все получится. Просто должно!
Плечи ее вздрогнули, а голос треснул, как стекло.
Шоколад — тоже контрабанда. И вообще неизвестно что такое, которое еще и варят. Но вот открыть лавку… Трясогузка и… лавка?..
Но это много лучше, раз больше ничего не было. Контрабанду он ей достанет. И в лавке подсобит. Расплатятся, разберутся с шоколадом энтим. Еще будет платить за него лекарям и хахалям! И считает ведь, будто это что-то очевидное.
Варт почесал затылок. Она же обиделась на него почему-то. А он упустил, от чего и когда. Так что миролюбиво предложил, похлопав по стулу ладонью:
— Ладно. Расскажи про Париж. Значит, ты там видела железную башню?
Мари развернулась. Юбка, талия и кружево ей куда больше к лицу. Даже волосы убраны шпильками. Теперь и правда на знатную панночку похожа. Вроде Софии, когда ее к Филиппу привезли на свадьбу. Он бы на такой даже женился — а что.
— Конечно, я же уже тебе сказала, у тебя точно нет обсессивно-ко… Ты зачем встал⁈
Поразительно. Еще и «конечно»!
— Я не встал, я сижу. И что город — правда модный? Башней?..
Купцы рассказывали, что там грязно, вечные заварушки, по улицам текут испражнения. Зачем трясогузку понесло в такие гадкие, пусть и модные, края? И что может поменять башня из железа?..
Но Мари уже подлетела, сердитая, как фурия, начала его обратно на подушку заваливать, приговаривая:
— Доктор сказал, что тебе нужен полный покой, а ты мне тут уже козликом прыгаешь! А ну лежать и не дергаться! А то…
— А то что? — усмехнулся он, сопротивляясь скорее ради забавы.
При чем тут козлик?.. Он же сел просто. Какая же трясогузка милая, когда сердится! И переживает.
— А то про Париж не расскажу!
Ее лицо оказалось близко, и от того так сладко заскребло в груди, даже голод забылся. Эти ее глаза, похожие на кухоль с пивом, и шторм в них, будто он лодчонкой тонет в нем…
Мари тоже, видать, почуяла что-то эдакое, совершенно смутилась и собралась было отпрянуть, но Варт правой рукой удержал ее за благословенную тонкую талию. Еще хотя бы мгновение. Ее бы сожгли за колдовство, потому что что это, как не колдовство-то?.. Но он бы не дал сжечь, ни за что на свете.
И за морфий, и за шоколад платить тоже будет он, а не она. Она просто…
Девица жестко уперлась ему в грудь ладонями.
— Сбрендил, гусь хрустальный⁈ — неподдельно возмутилась, будто и вправду принцесса. — Немедленно отпусти!
Варт весело усмехнулся, но послушался. С самым суровым видом Мари натянула ему худое белое одеяло до подбородка, только румянец сдавал ее с потрохами. Покашляла, возвращаясь на стул и чинно складывая ладошки на коленях, а затем молвила наставительно:
— Ты все еще болен, так что поумерь свой пыл. А радею за тебя, потому что ты мне как младший брат, так что не надо тут себе строить радужных замков с единорогами, понятно?
Ну-ну. Краузе ей младший брат.
— Я послушен, как вышколенный пес, — поднял Вартислав ладони в знак капитуляции. Зато, раз уж он тут больной, не грех и покапризничать — никогда прежде не доводилось: — Так что давай про Париж. И поесть.
Настала очередь Марии усмехнуться. Она глянула на часы.
— Фрау Фрунзе принесет обед через четверть часа. Это квартирная хозяйка Фрица. Добрая женщина прониклась историей младшего брата хорошей знакомой расчудесного херра Краузе, — пояснила чертова трясогузка многозначительно, — так что наверняка какой-нибудь бульон для тебя состряпала.
Тьфу. Уже всем растрезвонила свои выдумки.
— Бульон⁈. Я хочу мяса!
— Все в свое время. Ладно. Слушай про Париж… — очи ее враз упорхнули в туманные дали, ей одной ведомые, и Вартислав умолк, и вправду как ребенок плененный рассказом бродяги о далекой стране.
— Наверное, он тут совсем другой теперь… Или еще. Но у нас про него говорят… ну, говорили, что это город любви. Я не задавалась вопросом, когда так стали считать. Но именно Эйфелева башня для всех куда важнее Лувра почему-то. И туристы везут домой брелки и магниты именно с ней, и даже в Версаль не факт, что съездят… Но башня — маст хэв! Идиотизм, верно? Железная постройка, из арок и лестниц. Элегантная, хотя и не так, чтоб слишком. Полнейший модерн, я не по этой части. Говорят, и правда в этом веке народ бранился, что уродство и что неба не видно. Ее почти с каждого закутка рассмотришь над рекой. И стеклянный купол ботанического сада, и сады Тьюильри, где играет аккордеон уличного музыканта…
— И ты встретила там любовь?
— Я⁈. Да куда там! — Мари так удивилась, что даже расхохоталась. — Я только лебедей на Сене кормила. Вместо того, чтобы есть самой — на вторую булку у меня денег уже не было. Они так забавно берут из пальцев хлеб, чуточку пощипывая, но это так мило, знаешь… Тогда еще Нотр-Дам был цел, и атмосферка… А еще, знаешь, в нем всегда были круглые площади, а улицы расходились как лучи звезд, и Щецин был такой, и водителям жуть как не нравилось… А оказывается — Фриц сказал — что только двадцать лет назад Париж перестроил барон Осман, чтобы гигиену в городе улучшить и предотвратить забастовки и баррикады на узких улицах старых кварталов… На аллеях удобно устраивать парады и контролировать несколько улиц за раз, и некоторые города подхватили эту моду, как и наш. Представляешь?.. А всю жизнь Париж был другим, не таким, каким мы его знаем! Мы вообще ничего не знаем, по ходу, я в шоке просто!
Варт уже насмерть полюбил этот ее жар, с которым она все делала, и век бы слушал, но уточнил важную, смутно знакомую деталь:
— А Штеттин перестраивает Краузе?