Страница 18 из 89
Глава 9 Париж глядит на княжича с открытки
А где-то лондонский дождь до боли до крика
Поздравляет тебя, и на каждой открытке
Я с любовью пишу «С днем рождения, Вика».
Корни. Вика
Вартислав.
Сон казался тяжелым, словно придавило пушкой. Нестерпимо хотелось пить. Разлепить веки было почти невозможно, однако необходимо, чтобы отыскать кувшин и справиться…
И первой он увидел ее. Трясогузку Марию, что спала прямо на его груди, морщила брови в страдании и держала его ладонь тут же, под собственной щекой, в своих ладонях.
В далеком детстве он страдал лихорадкой. И так переживала над ним мать. Но после слегла сама и умерла. Это единственное воспоминание: он открывает глаза, словно после долины смерти, и видит ее. А после…
А после все. Один. До сего дня.
Тяжелый вздох вырвался из груди, и Мари встрепенулась, проснулась, встретилась с ним смятенным мутным взором.
— Варт?..
— Мари.
Что она делала здесь, у его одра?.. Неужто дел нет других?.. И от чего так тепло на душе от того, что она здесь?
— Живой, — выдохнула девица, и в очах у нее блеснули слезы.
Вспомнилась та ерунда в казематах, что с ними приключилась. Взрывы. И Париж с башнями.
— В Париже правда железная башня?
Она рассмеялась и расплакалась сразу. Вытерла под носом и щеки, улыбнулась.
— Правда.
— Ты видела?
— Видела.
— Расскажи, — потребовал Вартислав и сжал ее ладонь. — И… дай попить.
— Ромео, — щелкнула Мари его по носу. — Ты ведь обещал не оставлять меня одну. А сам что?..
Бухнула в стакан воды, приподняла его голову над подушкой.
Он хотел сам: он всегда все сам, но тело откликалось неохотно, а Мари пожурила:
— Расплескаешь сам. Пей.
Мелкими порциями вода заструилась в разбухшее словно от пыли горло. Блаженство. Варт тянулся за стаканом, судорожно сглатывая, и мечтая еще и еще, но трясогузка сурово отмеряла по чуть-чуть.
— Успеешь, успеешь. Три дня таки не пил, теперь уж все впереди. Теперь все будет хорошо, княжич.
Опустила его осторожно, отставила стакан, потерла руки. Неловко усмехнулась:
— Тяжелый ты.
— Я… не княжич, — пробормотал Варт, ворочаясь поудобнее, и оно получилось. — Ты же знаешь.
— И что с того?.. Ты ведь все равно был его сыном. Так что все правда и… звучит приятнее. Для всех.
Поправила ему прядь волос, и так у нее это тепло получилось. Варт впервые, наверное, не хотел знать что там, за стенами комнаты. Не строить планов, не выживать, не решать, а просто быть здесь и сейчас.
Хотя и не стал бы врать, что он княжич. Новые наследники Грифичей вовсе о нем знать не должны.
На потолке была странная лепнина. Будто и дешевая, а с таким количеством завитков, что в глазах рябило. Голосок Марии прорвался как из ниоткуда:
— Так что тебе рассказать про Париж?
Верно. Париж. Несусветица там какая-то.
— Про башню. И про открытки. И, — вспомнилось вовремя нужное слово, — про газеты.
Мари опять захихикала.
— А газеты тут причем?..
— Каждый образованный человек таки читает, — со знанием дела пояснил Вартислав.
Память, к счастью, возвращалась быстро. После горячки всяко бывает. Ему повезло. И рана почти не болит.
— В мое время газеты почти вымерли. Но здесь… здесь да, — закивала она задумчиво, поправляя короткий локон за ухо. — Газеты и сплетни — основной источник информации. Оба не слишком надежны, разумеется. Это такие печатные листки с новостями.
Умно. Вартислав вдруг заметил, что ее странная одежда сменилась. Шею и грудь охватывало изысканное кружево. Взгляд невольно заскользил дальше, когда он вытянул шею (даже почти не больно вышло) — там была девичья талия, какую показывать было не принято, а ниже — юбка. Поднял глаза обратно к лицу и встретился с ее насмешливым взором.
— И что скажешь? — расправила складки шелестящей коричневой не то мягкой парчи, не то жесткого бархата. — Про газеты и Париж сразу забыл?
Язва, а не девица.
— Замерзнешь, — сделал Вартислав вывод и повернул шею к стене. — Ты не умеешь одеваться, Мари.
Со стены на него смотрел гобелен со сценой охоты. Только сразу понятно, что художник на охоте не разу не был. Романтика одна, никакой крови и хаоса.
Выше оказался потолок, который он уже видел, напротив — закрытое кружевной занавеской окно.
В кружевах шторы угадывалось высокое светлое строение напротив, а в животе — голод.
— Фриц мне и пальто достал, не боись.
Фриц Краузе. Это имя прозвучало неприятно, и Варт ехидно полюбопытствовал:
— А про волосы что ему наплела?
— Что я их обстригла в знак сочувствия жертвам гильотины.
— Что?..
Новые слова его доконают. Как и трясогузкина изворотливость. Ни йоты стыда!
— Я однажды читала в интернете, будто короткие прически вошли в моду после Французской революции. Аристократам рубили головы, девушки разных стран, чтоб их поддержать, стригли волосы, — она провела рукой по шее, — вот как раз так.
— Ерунда какая.
— Ерунда. Но Краузе поверил. Он вообще куда менее подозрителен, чем ты.
— И потому долго не протянет, — припечатал Варт. — Интернет — это твоя любимая книга?
Она снова засмеялась, будто над непутевым ребенком и потрепала его по голове. Варт насупился, сложил руки на груди и перешел к делам насущным:
— Где мы?
— У Фрица на квартире, в новом городе. Тебе ставили морфий: начиналось заражение, приходилось чистить рану, устранять лихорадку. Ты, — обиженно ткнула трясогузка его в плечо, — обещал, что я не буду одна! А сам провалялся четыре дня между жизнью и смертью!
Четыре дня… Для лихорадки не так уж много. И он, пусть и слаб да голоден, но вполне жив и здоров теперь. Смутно узналось незнакомое слово. Отто говорил его там, в казематах.
— Морфий возят контрабандисты.
Мария шмыгнула носом и резко встала, одергивая свою юбку. Довольно резко возразила:
— Не знаю насчет контрабандистов, но доктор кажется приличным человеком.
Доктор! Квартира… Такие услуги задарма не оказывают.
— Чем ты расплатилась с очкариком, женщина? — подозрительно прищурился Вартислав.
Потому что мысль о том, что Мари сделала то, чем платят женщины за покровительство, ему почему-то не понравилась. Еще и ради него.