Город с запахом шоколада

«Investigabiles viae Domini».

То бишь «Неисповедимы пути Господни», коли по их любимой латыни.

Любят же смертные всю свою невезуху валить на божественное. Хобби у них такое — ничего не попишешь.

Виадрус — самое что ни на есть божество, и, разумеется, пути его неисповедимы, как у любого исто живого существа и явления. Кто ж может заповедать заранее, куда пойдет? И даже если — то там ли окажется? «Не во власти идущего давать направление стопам своим» — тут он согласен с писаниями, что повально цитирует крещеная Померания.

Впрочем, у зомби XXI века на сие правило неплохой иммунитет, потому как их божества — Календарь, Гугл Карты и Тикток всякий. Защищают, ишь. Но не всесильны.

В общем, сложно у них все, в этих последних временах. Но интересно.

Виадрус махнет хвостом — и повернет вверх по течению к Нижней Силезии, на выпуск морской школы. Смеху ради салагам волну под борт пустить, проверить кишка ли не тонка. Эти мореходы — конечно, не средние века, вот где был кремень, вот кто одерцев от пиратов защищать был не промах. Зато здесь милое дело к пьянчужкам-рыбакам под мостом заглянуть и поболтать по душам. В других эпохах в него, с волосами из тины, или не поверят, или с криками сбегут. А этих ничто не берет. Их уже все взяло, что можно.

И кто ж виноват, что за то время два десятилетия вспять в Судетских горах дожди проливные прольются и затопят Остраву, а там и земли Клодзкие под корешок снесет — разве ж его это, Виадруса, воля?..

И прочее.

Случай это, и не более того, господа. Несчастный — боги не спорят — но: слу-чай. А не пути Господни. Пути Виадруса, вот например, на тот момент были как раз в одной весне XXI века во Вроцлаве: ничего общего с наводнениями. Не получится сразу всюду путеть. Строго по календарю и месту, без перемен да путаниц.

Случай не отменишь, но приплыть да успокоить Одру-сестрицу — это он всенепременно. Вернуть все на круги своя, помочь, кому возможет, выполнить божеский долг заботы о жителях одерских. Глуповатых и недалеких, мелких и беспомощных, но все же — его. Никому тронуть он их не даст, лишь бы углядеть.

А они — «неисповедимы»!..

Виадрус укутался в дырявую накидку из тины и тоскливо задрал лохматую голову кверху. Студеная декабрьская ночь затянула кромки потаявших берегов льдистой корочкой. Для его короны прорвать такую — нечего делать, но пускай рыба мирно спит в тишине. Да и что нового там углядишь? Трудно быть богом. Им, людям — веселее там: подобных себе видят каждый день.

А ему даже поболтать не с кем, даром что бог. У соседки Вислы вот бога нет, а Юрате, богиня дна Балтийского, только и знает, что янтарем плакать по любви своей убиенной. За что, собственно, Виадрус с ветреным Перкунасом и в ссоре. Летает тот, ерошит седые волны Балтики где на севере, да крошит в пыль суда, к устью Одры редко теперь наведывается.

А Виадрусу надоело летать, ерошить, крошить и восстанавливать. Вот бы поглядеть на кого. Чтоб, так сказать, прям свой, прям друг, прям человек из плоти и крови. И знает, что он глядит, что он приглядывает. Или Виадрус сам знает хотя бы, что приглядывает. Не за рекой да в общем, а вот… питомца…

А почему бы не утопленника какого?.. Вечно ж кто в реку шмякается по недосмотру и тому самому случаю!

Виадрус воспрял духом и таки всплыл. В начало XVII века. Питомца искать.

Вартислав.

Висок лизнула ледяная волна, судорогой передернуло от головы до пят. Невыносимо запекло в левой лопатке, а закоченевшие под сапогами ноги отозвались совершенно живой человеческой болью.

Вартислав попытался приподняться на здоровом локте, с губ его сорвался стон — так больно оказалось. Скривил в прищуре облепленную склизким илом щеку: едва расступается серостью холодное небо. Предрассветный час.

Он ведь как раз в такой час и вышел в Кольберг на старичке «Грейфе» — а все Филипп с Софией. Францу подарок, де, надо отвезти — зерна и свечей в епископство да семейные памятки, по мелочи. До конца года стужи стояли лютые, отец болен, невестка на сносях, в замке дел невпроворот — к Рождеству было не управиться. А теперь оттепель, погожие деньки, шуга сошла вместе с ледоходом — разве ж такой бывалый мореход и толмач, как Вартислав, с Одрой не договорится? Честь дома ронять нельзя, да и отец на одре смерти порадуется: братья-Грифичи наконец мирно зажили.

Когда это Грифичи-младшие величали его — бастарда — братом? Даже отец сыном так ни разу не назвал. И все равно ведь согласился, как последний дуралей. А теперь что?

До полудня проталкивались через заторы по лагуне, баграми разгребая дорогу. А теперь снова рассвет.

Грифичев сын подтянулся на левой руке, пытаясь упереться подошвами о заскорузлое дно. Первым делом — развести огонь и обогреться да обсушиться, рану осмотреть, перевязать, а уж потом гадать, чья дага ее нанесла.

Всего на вершок от сердца промахнулась. Он тогда отвлекся на крик смотрового на когге: «Пираты!». И подумать еще успел: «Что за околесица? Пираты, в лагуне, зимой?..».

А потом резкий укол со спины, дыхание вышибло вместе со светом, и кто-то перекинул подножкой за борт.

Холера — судя по состоянию макушки, он пробил льдину головой.

Но Вартислава судьба не жаловала с детства, он привык. Жив — и спасибо. Выкарабкается.

А после назло «братьям-Грифичам» построит плот и вернется в Штеттин с триумфом. Рассказать байку про пиратов на Одре в декабре.

Маша.

Воздух распер легкие неожиданно, и из них хлынула вода. Больно как!

— Atmen Sie, — приказал кто-то над нею.

Небо там было свинцово-серым. Словно скоро сумерки или вот-вот грянет снегопад. Или и то, и другое сразу. Маша моргнула, и в затылке будто сработал отбойный молоток.