Страница 124 из 125
— Я не знаю род.
— Мать не написала имени.
— Значит, напишу сама.
Сольвейг отпустила её так резко, что девочка ударилась плечом о стену.
Чашка звякнула.
Но не разбилась.
Сольвейг посмотрела на неё с ненавистью.
— Ты думаешь, первая услышала чужой зов? Здесь многие слышали. Особенно перед приливом. Голоса матерей. Братьев. Лордов. Спасителей. Все обещали прийти до воды.
Она наклонилась ближе.
— Вода приходила первой.
Девочка сглотнула.
— Эта придёт.
— Почему?
Она сама не знала.
Но где-то глубоко, за страхом, за солью, за холодом, было тепло.
Совсем маленькое.
Как ладонь на замёрзшей чашке.
— Потому что она уже услышала.
Сольвейг выпрямилась.
— Тогда проверим.
Она подошла к двери и распахнула её.
В коридоре стояли двое старших детей.
Парень лет шестнадцати, худой, с мокрыми чёрными волосами и глазами цвета тёмной воды. И девочка постарше — почти взрослая, с белыми ресницами и рыбьей костью на шнурке вместо имени.
— Эйр. Лира, — сказала Сольвейг. — Отведите Безымянку вниз.
Эйр посмотрел на девочку.
Быстро.
Без выражения.
Лира сжала губы.
— Сейчас?
— Прилив через шесть ударов.
— Поэтому и спрашиваю.
Сольвейг улыбнулась.
— Она хочет доказательств, что Марина Морвейн придёт. Пусть подождёт там, где вода лучше всего слышит обещания.
Лира побледнела.
— В нижней комнате?
— Да.
Эйр тихо сказал:
— Там холодно.
— Ты стал заботливым?
Он опустил глаза.
— Нет, смотрительница.
— Тогда веди.
Девочка поднялась.
Ноги дрожали.
Она спрятала чашку под рубаху, прижимая к животу. Тёплые буквы жгли кожу.
Эйр подошёл.
Не схватил.
Просто встал рядом.
— Иди, — сказал он тихо.
Лира взяла фонарь.
Они пошли по коридору.
Морской дом отказа был построен внутри утёса. Днём в нём пахло солью и водорослями, ночью — сырой глиной и страхом. Стены были мокрые всегда. По ним стекали тонкие струйки воды, собирались в канавках и уходили вниз, туда, куда сейчас вели Безымянку.
Мимо дверей.
Мимо галереи чашек.
Мимо длинной стены, где висели чашки с волнами, ракушками, номерами и пустыми донышками.
У одной двери стоял маленький мальчик лет пяти. Он держал свою чашку двумя руками и смотрел на Безымянку огромными глазами.
— Тебя вниз? — прошептал он.
Лира резко сказала:
— В комнату.
Мальчик исчез.
Но успел шепнуть:
— Не слушай воду. Она говорит чужими голосами.
Безымянка запомнила.
Не слушать воду.
Смешно.
Всю жизнь в Морском доме их учили обратному.
Слушай воду.
Помни прилив.
Не спорь с глубиной.
Эйр шёл рядом молча.
Когда они свернули к лестнице вниз, он вдруг спросил:
— Что было на чашке?
Лира резко посмотрела на него.
— Эйр.
— Я спросил.
Безымянка ответила не сразу.
— Имя.
— Твоё?
— Не знаю.
— Чьё?
Она прижала чашку сильнее.
— Марина.
Эйр остановился.
Лира закрыла глаза.
— Ох, дурочка…
— Она настоящая? — спросила Безымянка.
Эйр молчал.
Лира прошептала:
— В Чёрном приюте дети вышли до моста.
Девочка не поняла.
— Что?
— Слух пришёл с северным ветром. Дом живой крови открылся. Марина Морвейн забрала первых пепельных.
Эйр зло сказал:
— Слухи кормят лучше каши. Поэтому их и дают.
Лира повернулась к нему.
— Ты сам слышал чашки.
— Чашки трещат от соли.
— Все сразу?
Он не ответил.
Безымянка почувствовала, как сердце бьётся быстрее.
— Значит, она приходит?
Лира посмотрела на неё.
В глазах было столько боли, что ответ стал страшнее молчания.
— Она пришла к кому-то. Это не значит, что успеет к нам.
Двадцать пятый удар волны.
Стены дрогнули.
По лестнице вниз потянуло ледяным воздухом.
Нижняя комната была круглой.
В центре — каменная площадка. По краям — канавки, уже полные воды. В стене напротив — решётка, за которой темнело море. Когда прилив поднимался, вода входила через неё сначала тонкими струями, потом сильнее, потом заливала пол до колен.
Детей сюда приводили редко.
Только тех, кто слишком долго звал.
Или слишком долго помнил.
Сольвейг уже ждала там.
— Поставьте её в круг.
Эйр замер.
— Смотрительница…
— Ты споришь?
Он опустил голову.
— Нет.
Лира поставила фонарь на камень.
Безымянка сама вошла в центр круга.
Не потому, что была смелой.
Потому что если её толкнут, будет хуже.
Сольвейг подошла к ней.
— Последний раз. Отдай чашку.
— Нет.
— Марина Морвейн не придёт.
— Придёт.
— До прилива осталось четыре удара.
— Она услышала.
— Она далеко.
— Значит, идёт.
Сольвейг рассмеялась.
— Маленькая пустая чашка. Ты даже не знаешь, кто она.
Безымянка вдруг тоже поняла: не знает.
Не знает её лица.
Голоса.
Рук.
Не знает, страшная она или добрая, высокая или нет, умеет ли плавать, боится ли моря.
И всё равно чашка была тёплой.
— Знаю, — сказала девочка.
Сольвейг прищурилась.
— Что?
— Она приходит за пеплом.
Лира резко вдохнула.
Эйр отвернулся.
Сольвейг ударила девочку по лицу.
Не сильно.
Но неожиданно.
Безымянка упала на колени. Чашка выпала из-под рубахи и покатилась по мокрому камню.
Сольвейг подняла её.
Увидела имя.
Марина.
Буквы вспыхнули золотом.
Сольвейг зашипела и отдёрнула руку. Чашка упала, но снова не разбилась.
— Проклятая материнская кровь, — прошептала она.
Девочка подняла голову.
Губа болела.
На языке была кровь.
— Она настоящая.
Сольвейг резко повернулась к Эйру.
— Забери чашку.
Он не двигался.
— Эйр.
— Нет.
Тишина стала такой, что слышно было, как вода капает в канавки.
Лира медленно повернула голову.
— Что ты сказал?
Эйр смотрел на чашку.
— Я сказал нет.
Сольвейг выпрямилась.
— Ты забываешь, кто держит твою волну.
Эйр коснулся шнурка на шее. На нём висела тёмная костяная пластина с выжженным знаком прилива.
— Помню.
— Тогда подними чашку.