Страница 120 из 125
Эпилог. Чашка без имени
Через семь дней Дом живой крови впервые разбудил меня не криком.
А смехом.
Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, не веря.
Смех был детский, громкий, неровный, срывающийся на визг. Сначала один голос. Потом второй. Потом чей-то возмущённый вопль:
— Это моя булка!
И сразу ответ Орана:
— В этом доме булка принадлежит тому, кто успел её удержать! Закон суров, но справедлив!
— Неправда! — крикнул Гар. — Вы сами сказали, что еда общая!
— Я сказал, что еда общая, а не что булки умеют ждать нерешительных!
Потом раздался топот.
Чей-то быстрый шёпот.
И ещё один голос, маленький, но торжествующий:
— Номи поймала!
Я села на кровати.
За окном было утро.
Серебряное дерево в саду сияло мягко, спокойно, без тревожных надписей. На его ветвях висели тонкие ленты — дети сами начали привязывать их вчера. Мила сказала, что дереву тоже нужны “разные цвета, чтобы оно не чувствовало себя официальным”. Лиан поддержал. Роэн назвал это “стратегическим украшательством”. Оран сказал, что капитан просто завидует, потому что его самого никто лентами не украшает.
На столике у моей кровати стояла зелёная чашка.
Моя.
На боку криво, но старательно было выцарапано:
Марина
.
Ни “леди Морвейн”.
Ни “мама”.
Ни “чужая душа”.
Марина.
Я провела пальцем по буквам.
И вдруг поняла, что улыбаюсь.
Не потому что всё стало легко.
Нет.
Дом живой крови был не сказочным убежищем, где дети-пепел за одну неделю превратились в счастливых воспитанников с чистыми лицами и благодарными сердцами. Ничего подобного.
В первую ночь Гар спрятал под матрасом четыре куска хлеба, нож, два яблока и чужой носок “на всякий случай”. Лея ударила служанку по руке, когда та попыталась поправить ей одеяло. Номи трижды просыпалась и плакала, потому что не понимала, где дверь подвала. Мила кричала на меня, что я “тоже уйду, только позже”, а потом заснула сидя у моей двери, не позволяя никому её отнести.
Руна разбила окно.
Не случайно.
Она сказала, что хотела проверить, можно ли отсюда выйти без разрешения.
Ардан велел не ругать её за окно.
Нэра велела Ардану самому найти стекольщика.
Руна после этого два часа молча помогала убирать осколки и на следующий день спросила, сколько стоит новое стекло. Когда услышала цену, сказала:
— Дорого быть свободной.
Оран ответил:
— Всё дорого. Особенно глупость. Но стекло хотя бы видно.
Кайран не ночевал в доме.
Первые три ночи он спал в саду, у серебряного дерева. Потом Элара принесла ему одеяло. Он сказал, что не просил. Она ответила, что не спрашивала. Он одеяло не взял.
Утром оно всё равно лежало на его плечах.
На четвёртую ночь начался снег, и Лиан вышел на крыльцо в сапогах поверх ночной рубашки.
— Ты замёрзнешь, — сказал он Кайрану.
— Это не твоё дело.
— Моё. Ты сидишь под нашим деревом.
— Уже вашим?
— Дом живой крови. Значит, наш.
Кайран посмотрел на него долго.
— Ты всё ещё не простил.
— Да.
— Тогда почему принес сапоги?
— Потому что не прощать и дать замёрзнуть — разные вещи.
На следующий день Кайран всё-таки занял комнату в старом садовом флигеле. Не в доме. Не рядом с детьми. Не рядом с Арданом. Но и не за воротами.
Синяя треснутая чашка стояла у него на подоконнике.
Пустая.
Но чистая.
Я встала, накинула тёплый халат и вышла в коридор.
Морвейн звучал.
Это было самое странное.
Раньше дом казался либо мёртвым, либо испуганным. Теперь он звучал: шагами, дверями, голосами, плачем, смехом, руганью, посудой, скрипом половиц, шёпотом перед сном, чужими кошмарами, осторожными “можно?” и совсем новыми “нет”.
“Нет” стало у нас почти священным словом.
Нельзя было смеяться над детским “нет”. Нельзя было давить. Нельзя было говорить “ты же сам хотел”. Нельзя было трогать чашку без разрешения. Нельзя было входить в комнату без стука, даже если ребёнку пять и он только что сам попросил не закрывать дверь.
Зато можно было передумать.
Можно было есть медленно.
Можно было злиться.
Можно было не помнить имя.
Можно было выбрать новое.
Можно было молчать и всё равно получить завтрак.
Внизу, в большом зале, царил управляемый хаос.
То есть, наверное, неуправляемый.
Но Нэра делала вид, что управляет.
За длинным столом сидели дети. Не все вместе — некоторые пока ели отдельно, за маленькими столиками у стены. Это тоже было разрешено. Номи сидела рядом с Ораном и держала булку двумя руками.
— Я поймала, — сообщила она мне серьёзно.
— Вижу.
— Теперь она моя?
Оран важно кивнул:
— По древнему закону булк — да.
Нэра с другого конца зала сказала:
— Оран, не выдумывайте древние законы за завтраком.
— Кто-то же должен, пока совет в разборе.
Гар, услышав слово “совет”, скривился.
— Они опять приедут?
— Приедут, — сказала я честно.
Лица нескольких детей сразу напряглись.
Я села за стол, взяла хлеб.
— Но не сегодня. И не без нашего разрешения. И не к вам в комнаты.
Мила, сидевшая рядом с Лиссой, подозрительно спросила:
— А если всё равно?
— Тогда Роэн будет очень рад.
У входа капитан, как по заказу, появился с папкой бумаг.
— Я редко рад совету.
— А возможности не пустить совет?
Он подумал.
— Умеренно.
Дети переглянулись.
Гар пробормотал:
— Он страшный, но честный.
Роэн склонил голову:
— Хорошая характеристика.
За Роэном вошёл Ардан.
И зал стал тише.
Не от страха.
Не совсем.
Просто дети всё ещё привыкали, что драконий лорд может войти и не забрать никого.
Он тоже привыкал.
Сегодня на нём не было брони. Только тёмный камзол и тот самый браслет Лиана на запястье. Неровные детские знаки уже немного потемнели от носки, но Ардан не снимал его даже на совещаниях.
Лиан гордился этим так, будто сам поставил родовую печать на отца.
Ардан первым делом посмотрел на сына.
Лиан сидел между Савой и Тимом, объясняя им устройство замка из хлебных крошек.
— А здесь детское крыло. Тут Мира. Если бежать ночью, она услышит.
— Всегда? — спросил Тим.
— Почти. Но она не ругает. Только говорит: “Маленький лорд, пол холодный”. Это страшнее.
Сава серьёзно кивнула: