Имя назовет Мальвина

Глава 27 Лавандовая соль

Love and War — Fleurie

Окровавленную белую майку под рубашкой тоже приходится снять. В аптечке нашлись перекись, бинты и мазь. И пока я обрабатываю рану, стараясь не думать об упругой коже и выпуклых мышцах под моими пальцами, Костя умудряется невозмутимо есть.

Семенов всё ещё носит мой кулон. Не снял, даже после того, как я высказала ему свой план никогда больше не видеть его улыбающуюся физиономию. Забыл? Или он что-то для него значит? Даня, успевший поужинать на корпоративе отдела, пьет уже вторую чашку американо:

— Может Крылов об этом доложит? — предлагает он, когда мы приходим к выводу, что организаторскую роль Гевельса нужно придать огласке на селекторном совещании.

Это будет оригинальным способом вывести его на чистую воду. Макс и без того должен занервничать после того, как нас с Семеновым не убили, а исполнители так и не вышли на связь.

— Не нужно втягивать Крылова, — вступается Костя за руководителя комитета. — У него и так контракт кончается и продление под вопросом.

Никто из нас не произносит вслух, но то, что дальнейшая работа для рассекретившего Гевельса человека будет под вопросом, ясно без слов. Разумеется, об открытом увольнении никто не говорит, но система любит лишь тех, кто беспрекословно подчиняется ее воле, а тех, кто создает проблемы — перемалывает и выбрасывает за ненадобностью. Было бы желание, а предлог для недовольства начальства всегда найдется. Данил неуверенно предлагает:

— Могу я.

Это вряд ли. Осипов лучший следователь отдела — теперь уж точно. К тому же Даня недавно женился, а его сыну меньше года. Что будет, если основной кормилец семьи потеряет источник дохода?

— Не нужно. — Приложив к Костиной ране пропитанный мазью тампон, я принимаюсь ее перебинтовывать. Резкий травяной запах перебивает аромат осени, но мое обоняние научилось вычленять его отовсюду. Предлагаю: — Его имя назову я. Все знают, что я немного ненормальная. И вообще я дочь Малинина. Мне никто ничего не скажет. Что смотришь?

Чтобы смерить меня многозначительно-скептическим взглядом, Семенов даже есть перестает:

— Ты забыла добавить «последняя», — без улыбки объясняет он свое поведение. — Лучше я. К тому же, наше совещание раньше.

Может и так, но на завтрашнем селекторе полицейских все разговоры будут о Калмыкове, которого безопасники скорее всего тоже задержат ночью. Гевельс из комитета и назвать его имя на совещании должна я. К тому же Костя без работы и дня не проживет.

— Брось. Я всё равно подумываю об увольнении, а для тебя твой отдел слишком много значит.

Семенов мрачнеет, но молчит, не споря с очевидным. Даня ставит на журнальный столик пустую чашку и качает головой:

— Офигеть ты бесстрашная, конечно.

— Безрассудная, — хмуро поправляет Костя, но не переубеждает, и моё решение остается последним из высказанных.

Это лучший из вариантов. Я ведь уже сталкивалась с ситуацией, когда всё управление обсуждало меня и шепталось за спиной. Уже была «той самой, которая говорит сама с собой» и «которой место в психушке». Это интересный опыт, прививший мне определенную степень социопатии. Зато теперь мне не привыкать, и я не боюсь.

Допив следующую чашку кофе до половины, Даня всё же вызывает такси и уезжает. Жду, что Семенов последует его примеру, но Костя домой не торопится. Опустошает добрую половину принесенных официантом тарелок, расслабленно откидывается на диван и, закинув ногу на колено, наблюдает за моими перемещениями по гостиной.

Я планировала уехать, как только разговор закончится, но чем больше нахожусь в номере, тем сильнее сомневаюсь. Касаюсь тонкой ткани тюля, провожу ладонью по выпуклому узору обоев, оцениваю вид из окон на засыпающий город. Если останусь здесь в тишине и одиночестве, сумею собрать осколки, которые искала:

— Ты тоже уедешь? — не оборачиваясь, прямо спрашиваю я у Семенова.

Все равно выяснять отношения сил нет. Мы обсудим сегодняшние события как-нибудь в другой раз, когда я перестану ощущать себя настолько опустошенной. Но Костя отвечает вопросом на вопрос:

— Ты бы этого хотела?

— Я хочу просто принять горячую ванну с лавандовой солью, — признаюсь я, а голос предает, когда я добавляю: — Ри говорила, что здесь такая есть.

Когда-то сестра обсуждала со мной за завтраком наполненность номеров. Воодушевлённая очередной учебой Арина мечтала создать в Меркурии такой уровень комфорта, чтобы переплюнуть зарубежных конкурентов. Я слушала вполуха, не придавая ее щебетанию большого значения. Ри считала, что ей достаточно, чтобы я просто сидела рядом, а она генерировала идеи. Поэтому я привычно думала о своём, а сейчас, все попытки воскресить тот разговор оказываются тщетными. Соль с лавандой — единственная запомнившаяся деталь, остальное сознание погрузило в зыбкий туман забвения.

— Лавандовая? — капризно кривится Семенов. — А другой нет?

Когда дело не касается работы, он снова максимально несерьезен. Но у меня нет настроения шутить:

— Не помню, чтобы я приглашала тебя присоединиться.

— Не приглашала? — Он с лукавой полуулыбкой поднимает бровь. — Ну так приглашай уже.

Но от мыслей о Ри мне отчего-то так больно, что я ухожу в ванную, оставив Семенова без ответа. Представить себе не могла, что присутствие сестры в Меркурии будет ощущаться так явно и сильно. Так, словно она только что была здесь, вышла всего на минуту и сейчас обязательно вернется.

Этот номер оформлен и наполнен так, словно она приготовила его лично для меня, учла мой вкус и пожелания. Дело не только в стиле, комфорте и цветовой гамме. В необъятной ванной есть куда больше того, что может понадобиться, начиная с той самой лавандовой соли, заканчивая мини-версиями косметики, к которой я привыкла.

В ящике под раковиной я нахожу аккуратно упакованные заколки, чтобы собрать волосы, но после традиционного уже падения в могилу хочется вымыть голову. Тем более шампунь и кондиционер здесь — те самые, которые мне подходят. Это кажется сумасшествием. Свиданием с той, кого больше года нет в живых.

— Откуда ты знала, что я приду? — шепчу я, глядя на отражение в зеркале, но шум льющейся воды заглушает слова.