Имя назовет Мальвина

Глава 21 Восемь минут

Release the Monster — The Y Anton Ray

Князев не солгал. Заместитель прокурора, выслушав доказательства Анисы, не находит доводов в защиту моей позиции. И даже тот факт, что все, от конвоя до судьи смотрят на меня как на идиотку, не просто не трогает, а даже радует. Куприну назначают домашний арест, но что значит домашний арест для того, кто сам себя много лет назад запер в квартире, чтобы не встречаться с женщиной, которую по-настоящему любил? Не факт, что Василий заметит существенную разницу. Сам он не выглядит недовольным, а Аниса просит меня об одолжении:

— Можешь докинуть Василия Ивановича домой? Должна была я, но у меня следующий процесс, о котором я вспомнила только что.

Даже странно, как чопорный Князев, умудряющийся даже замечания по делам располагать в алфавитном порядке, женился на этой фурии, у которой семь пятниц на неделе. Прежде чем ответить, смотрю на Куприна, а он — на меня и наши лица выражают одинаково-скептическое отношение к перспективе такой поездки. Заметив этот красноречивый обмен взглядами, Князева предлагает:

— Или мне Семенову позвонить?

— Не нужно. — Поджав губы, я убираю в папку копию судебного решения. — Мне все равно по пути.

Не хочу, чтобы Аниса звонила Косте, хотя она безусловно имеет на это право. У них общий ребенок в конце концов. Все равно мне это не нравится, и я стараюсь не думать о причинах. А когда Князева подмигивает на прощание, начинает казаться, что эта манипуляторша в розовом жакете прекрасно знала, что едва упомянет Семенова, я без раздумий соглашусь на все что угодно.

Когда-то я раскусывала такие хитрости на ходу и оборачивала против манипуляторов. Я говорила Рине, что сильные чувства делают людей уязвимыми. Любые. Дружба заставляет считаться с чужими интересами. Страх парализует реакцию. Ненависть искажает восприятие мира. Любопытство заставляет игнорировать риски. Зависть вредит самооценке. Восторг мешает критическому мышлению. То, что я чувствую к Семенову — куда сложней, сильней и опасней. Оно тоже делает меня уязвимой. В машину сажусь мрачнее тучи. Зато Куприну моя мрачность поднимает настроение:

— Не ожидал, что ты вдруг решишь встать на мою сторону. — Василий садится на заднее сиденье, словно я его штатный водитель, а может просто не привык к любопытным взглядам и хочет поскорей спрятаться за тонированными стеклами.

— Не благодарите. — Кривлю губы в привычной ухмылке. — Я всё та же избалованная дрянь, а сторона, на которую я встала — не ваша.

Это сторона Семенова, а мы оба, как выяснилось, к нему небезразличны. Куприн, без труда понял то, что я не озвучила вслух, усмехается:

— И не собирался.

Дальше едем молча. Говоря о том, что ехать на Свиридова десять мне по пути, я сильно преувеличила. Приходится делать круг через несколько улиц и даже встать в дорожную пробку из-за глупо столкнувшихся в друг с другом машин.

— Он ведь отказался от вашей помощи, — ни с того ни с сего вспоминаю я, пытаясь высмотреть впереди конец затора. Мне не требуется упоминать имя для того, чтобы Василий понял, о ком речь. — Как отношения изменились до такой степени, что он слил мой обыск, чтобы выгородить вас?

Куприн ведь рассказал мне только то, о чем Костя напрямую попросил. Остальное посчитал несущественным и легко может отказаться. Но он, кажется, всё же благодарен за то, что я безропотно везу его домой:

— А от помощи Костя до сих пор отказывается. — Василий невозмутимо отворачивается к окну, словно авария волнует его куда больше нашего разговора. — Я думал, он и не заметил, что в его детском доме поменялось питание, финансовое обеспечение, возможность выбирать спортивные секции. Но когда пришло время поступать в вуз, директор, с моей подачи, предложил ему выбрать любой и сказал, что его учеба будет полностью оплачена. Угадай, что он выбрал?

Угадывать нет нужды. Я и без того знаю, что упрямый Семенов выбрал ведомственный институт МВД и специальность оперуполномоченного. По собственному желанию или назло Куприну, в котором легко разгадал своего неизвестного благодетеля? Зная Костю, второй вариант наиболее вероятен.

— И вы всё это время не общались? — уточняю я, обруливая столкнувшиеся машины по обледенелой обочине.

— Нет. Я просто наблюдал издали и помогал, когда мог, а Костик жил, делая всё мне наперекор. С вечной тягой к неприятностям и любовью к свободе, он должен был вылететь из института в первый же месяц, но он мало того, что доучился, так еще и пошел работать по специальности.

Дорога теперь свободна, но я не тороплюсь — жду окончания истории. При этих исходных данных сложно представить себе фактор, который в конечном итоге мог их сблизить:

— Разве это не должно было окончательно развести вас по разным сторонам баррикад?

— Развело. Мы даже на кладбище к Лене старались ездить в разные дни. Но потом игорную деятельность, которая кормила меня столько лет, государство объявило вне закона. Мой клуб остался работать и туда нагрянули маски-шоу. А сам я оказался в изоляторе с перспективой надолго остаться за решеткой.

Семенов помог ему. Я понимаю это даже до объяснений Василия. Костя посчитал нужным отплатить за помощь и отплатил. Куприн вышел на свободу. И лишь тогда они впервые поговорили спокойно и доверительно. Василий не признается, но я и без того знаю, что Семенов теперь прикрывает его игорный клуб и позволяет вести бизнес, который идет вразрез с законом.

Останавливаю машину прямо у подъезда. За пределами квартиры Василий передвигается почти нормально, даже походка не выдает асимметрии, но я успела заметить, как сложно это ему дается.

— Он не просил у вас помощи по новому делу? — спрашиваю я, когда Куприн уже берется за дверную ручку чтобы покинуть салон. — Хоть вы и не в МИГ, наверняка могли бы что-нибудь посоветовать.

— Нет, конечно. Просить он не умеет. — Василий открывает дверцу машины и выходит. — Но на твоем месте я поговорил бы с Сеней Богачевым.

— Вы что-то знаете? — успеваю я бросить вслед.

— Нет, просто интуиция. — Куприн не оборачиваясь идет к подъезду. Добавляет негромко, но я слышу: — Она редко меня обманывала.