Страница 20 из 92
Теперь и на моих губах появляется кривая усмешка. Действительно, и как я сразу не догадалась? Что еще делить с Семеновым? И, судя по тому, что Невзорову сейчас «баба» без надобности, Костя победил. Меня ведь предупреждали, что он женщин чаще, чем форменные галстуки меняет, так что нечему удивляться. Но на душе становится мерзко, как будто там только что кто-то грязными ботинками наследил.
Мои пальцы, как только что у Ярослава, тоже тянутся к шее. Только, в отличие от него, у меня там не вымышленный галстук. Там, под рубашкой, цепочка с кулоном, к которому сейчас хочется прикоснуться, чтобы унять эмоции.
— Понятно. — Я с показной беспечностью пожимаю плечами. — Но вообще-то я не для этого спрашивала.
— А для чего?
К счастью, Невзоров не замечает перемены моего настроения. Он отодвигает в сторону дело, решив, что чтения на сегодня достаточно. С него станется передумать, поэтому я сажусь на стул у решетки и просовываю в узкое окошко протокол ознакомления.
— Скажите, к вам, как к бизнесмену, не обращались с представители местных группировок с предложениями обеспечить защиту?
Умышленно не упоминаю название или фамилии, чтобы вопрос не был наводящим. Такие запрещены в суде или на допросе. Мы беседуем без протокола, но ситуация и без того слишком неоднозначная. «Ты хочешь добиться справедливости или привлечь МИГ?» — снова настойчиво звучит в голове. Справедливость оказалась слишком относительным понятием. Я хочу во всем разобраться.
— К предпринимателям моего уровня с такими предложениями не обращаются, — самодовольно хмыкает обвиняемый, интонацией подчеркнув собственную значимость. — Один из моих контрагентов столкнулся с этой проблемой. И он решил платить. Любой на его месте поступил бы так же.
Это неплохая зацепка. Платят такую дань обычно наличными. Тот, кто приходит за ней — первое звено цепочки, по которому можно будет вычислить остальных.
— Кто он? Вы скажете? — Я подаюсь вперед.
— А вы мне что?
Ярослав доволен тем, что удалось меня заинтересовать и надеется выторговать награду. Это он зря.
— А я — не скажу дежурному о том, что у вас есть телефон или, к примеру, наркотики. — Моя улыбка становится лукавой.
Настроение Невзорова тоже быстро портится. Даже если телефона у него каким-то чудом нет, то поиски в камере способны принести массу неприятных впечатлений и ему и тем, кто сидит по соседству.
— Шантажистка, — бросает он обиженно.
— Вы первый начали, — легко парирую я. — Ну так что? Кто из ваших контрагентов платит рэкетирам?
Собеседник сдается — понимает: играя со мной в эти игры заведомо окажется в проигрыше. Слишком просто, так даже неинтересно.
— Яковлев Сергей Игоревич, — сообщает он. — Учредитель и директор ЭкоДом Проекта. Компания небольшая, но прибыль есть. И если что — я вам ничего не говорил.
— Хорошо, — в свою очередь соглашаюсь я. — Выдавать вас мне ни к чему.
Уходя, я даже благодарю Невзорова за помощь, но на душе все равно паршиво. Уверенность, с которой я вернулась в этот город несколько дней назад, куда-то испарилась. Вся решительность — развеялась, как дым над потухшим костром. Я снова ощущаю себя разбитой и сломленной, настолько, что после работы даже ужин готовить не хочется. Перекусив парой бутербродов, переодеваюсь и падаю на постель.
Ночная рубашка из атласа сегодня кажется холодной и раздражающе-скользкой. Устало прикрываю веки и, засыпая, прислушиваюсь к окружающей тишине. С тех пор, как голос Рины исчез из моей головы, тишина подсознательно кажется неправильной и неестественной. Мне не хватает сестры. Не хватает её оптимизма и шуток, неуёмной энергии и жизнерадостности. Я скучаю — до боли, до разрывающегося в клочки сердца. Семенов прав — я не смирилась. И вряд ли когда-нибудь смирюсь.
Погрузившись в зыбкую полудрему, вздрагиваю, когда тишину нарушают сначала шаги, потом щелчок соседской двери, потом приглушенные голоса за стеной. Один из них успел стать мне хорошо знакомым, другой я слышу впервые. Но и без этого по тембру и высоте ясно, что второй голос женский. И смех — тоже женский. Я не умею смеяться вовсе, но так — звонко и заливисто — вряд ли когда-нибудь стала бы. Для этого, наверное, нужно чувствовать себя по-настоящему счастливой, а я никогда себя таковой не считала. Даже до гибели Ри мои эмоции всегда были умеренными, а после — совсем угасли.
Раньше Семенов никогда не приводил домой женщин. Вопреки слухам о бабах и галстуках, Костя всегда казался одиночкой — это меня к нему и тянуло. Но сплетни редко рождаются на пустом месте и доказательства моей ошибки сегодня преследуют меня на каждом шагу. Ошибкой было вообще остаться. Я ведь раскрыла убийство Ри — выполнила миссию, ради которой притащилась в это угрюмое захолустье, так зачем, спрашивается, вернулась?
Голос незнакомки не замолкает, и, несмотря на то что Костя отвечает односложно и коротко, она снова смеется.
Фантазия рисует их вместе. Девушка представляется размытым пятном, но Семенова я вижу так четко, словно он рядом: черты лица, мимику, движения, успевшие стать привычными. Я знаю как он хмурится, как пожимает плечами, как проводит рукой по волосам, убирая падающую на лоб прядь. Ревность горечью разливается в груди. Сворачивается в горле несглатываемым шершавым клубком. До боли сжимаю в пальцах Ринкин кулон:
— Почему я вообще всё это чувствую? Мы ведь формально друг другу вообще никто.
Будь сестра всё ещё в моей голове — точно сказала бы, что это любовь. Она привыкла объяснять всё подобной чушью: любовью, везением или судьбой. Ри считала, что человек почти ничего не решает, а миром управляют чувства и провидение. И куда они её завели?
Шепчу, хотя и понимаю, что Арина никогда больше мне не ответит:
— Разве любовь такая? Колюще-режущая?
Я всегда представляла ее другой — такой, какой ее показывают в кино и сериалах, с розовыми соплями и фальшивыми признаниями. Анализируя прошлое, понимаю, что вряд ли за всю жизнь любила хоть кого-нибудь кроме сестры, вот так, чтобы до боли, слез и самопожертвования. Значит, любовь и правда бывает такой. Мне понадобилось потерять Ри, чтобы понять. Хотя, Семенова я, кажется, тоже потеряла.
Больше не плачу. Просто надеваю наушники и на всю громкость включаю тяжелый рок, чтобы ничей смех больше не добрался до моих ушей. И, как ни странно, через некоторое время мне даже удается уснуть под «Du hast» Раммштайна.