Страница 49 из 53
Роль была странной. Отец, потерявший связь с дочерью. Не злодей, не герой – обычный мужчина, который пропустил что-то важное, пока занимался «важным». Кривцов сказал: «Играй себя. Только честно. Не ту версию, которую показываешь журналистам, а настоящую. Ту, которую ты прячешь за костюмами и автографами».
Первые репетиции были адом. Не потому что текст сложный – текст был простой, обманчиво простой, как все вещи, которые требуют не умения, а смелости. Проблема была в другом: я привык контролировать. Каждый жест, каждую паузу, каждый поворот головы – всё выверено, отрепетировано, отполировано до блеска. А Кривцов требовал обратного: «Не контролируй. Отпусти. Пусть тело делает, что хочет. Пусть голос звучит, как звучит, а не как ты решил, что он должен звучать».
Отпустить контроль – всё равно, что прыгнуть с обрыва и надеяться, что внизу вода, а не камни. Страшно? Чудовищно. Но я прыгнул. И обнаружил, что внизу не вода и не камни, а что-то третье – та самая «душа», которую Кривцов искал и которую я прятал так долго, что забыл, где она.
Оля, узнав о моём решении, помолчала ровно двенадцать секунд. Я считал. Двенадцать секунд – это Олин рекорд. Обычно она реагирует за три.
– Камерный театр, – произнесла она тоном, которым обычно сообщают диагноз. – Восемьдесят мест. Второй план. Миша, ты понимаешь, что один рекламный контракт приносит больше, чем весь этот театр за год?
– Понимаю.
– И что прессе это неинтересно?
– Надеюсь.
– И что это не вписывается ни в одну стратегию развития карьеры, которую я выстраивала семь лет?
– Оль, – я сделал паузу, подбирая слова, – может, пора строить не карьеру, а жизнь?
Тишина. Длинная, тягучая, как карамель. Потом вздох – не раздражённый, не разочарованный. Усталый. Человеческий.
– Ладно, – сказала она. – Ладно, Кручинин. Твоя жизнь – твои решения. Но если этот Кривцов испортит тебе репутацию, я лично приду к нему и…
– Оля.
– Что?
– Спасибо.
Пауза. Короткая.
– Не за что, – буркнула она и повесила трубку. Но я слышал, слышал, хотя она бы никогда не призналась, улыбку в её голосе. Маленькую, спрятанную, как контрабанда, но настоящую.
Премьера была через две недели. Восемьдесят мест. Ни одного папарацци. Ни одного заголовка «Кручинин возвращается на сцену». Просто зрители. Просто я. Просто история.
И где-то в третьем ряду – Лера. В тёмно-синем платье, с кривой стрелкой на левом глазу (Даша так и не научила рисовать стрелки ровно, зато научила рисовать их с любовью, а это, как выяснилось, важнее). Я знал, что она будет. Не потому что обещала – она всегда держала слово. А потому что она была единственным зрителем, перед которым мне хотелось не играть, а быть.
Я заехал за Лерой к районному центру. Она стояла у входа, в куртке, из-под которой торчал край того самого платья, с рюкзаком, в котором были тетрадки, маркеры и, подозреваю, пара Тимуркиных чертежей, которые она забирала домой «для вдохновения». Щёки розовые от мороза. Нос красный. Глаза – те самые, серые, которые интернет так и не определил в конкретный цвет, и слава богу, потому что их цвет был слишком живым для определения.
– Привет, – она села в машину и тут же уткнулась в зеркало на козырьке. – У меня стрелка поехала?
– У тебя стрелка всегда «поехала». Это твой фирменный стиль.
– Фирменный стиль кривой стрелки. Звучит как название инди-группы. «Кривая стрелка и Валерия Сергеевна». Будем играть на расчёсках и табуретках.
– Я бы пришёл на концерт.
– Ты единственный, кто пришёл бы. – Она повернулась ко мне. – Так что за «странное» ты хотел рассказать?
Я помолчал. Не потому что не знал, как начать, а потому что новость была из тех, которые меняют расклад. Не кардинально, не катастрофически, но ощутимо.
– Мне предложили роль в фильме, – начал я. – Не камерный театр. Большой проект. Авторское кино, фестивальное. Режиссёр – Сотников.
Лера подняла бровь. Она не разбиралась в режиссёрах, как я не разбирался в треугольнике Паскаля, но имя Сотникова даже она слышала – его последний фильм взял приз в Каннах и обсуждался всеми, включая Дашу, которая посмотрела его и заявила, что «режиссёр либо гений, либо ему надо к психологу, а может, и то, и другое».
– Это хорошо? – спросила она осторожно.
– Это сложно. Роль тяжёлая. Съёмки – три месяца. Не в Москве. Далеко.
– Насколько далеко?
– Калининград.
– Калининград – это не «далеко». Далеко – это Марс. Калининград – это пять часов самолётом и круглосуточный янтарь.
Я усмехнулся. Она всегда так, шуткой закрывала пространство для паники, не давая ей разрастись.
– Три месяца – это долго, – сказал я. Серьёзно. Без шуток. Потому что три месяца без неё – это было много. Слишком. Особенно теперь, когда фальшкамин перестал быть единственным источником тепла в квартире, потому что она приезжала по вечерам и заполняла пустоту своим смехом, Дашиными голосовыми сообщениями и мамиными контейнерами с супом, которые Наталья Сергеевна передавала с неизменной формулой: «Мальчику надо нормально есть».
– Миша, – Лера развернулась ко мне всем корпусом, и в её голосе была та самая сталь, которую я слышал в вечер разрыва, только теперь она звучала иначе, не как оружие, а как опора. – Ты мечтал о настоящей роли. О такой, где не нужно улыбаться на камеру и произносить слащавые реплики. Сотников – это то, о чём ты говорил. Настоящее.
– Но три месяца…
– Три месяца – это девяносто дней. Девяносто видеозвонков, девяносто «спокойных ночей» в сообщении и, если повезёт, три-четыре поездки на выходные. Я посчитала.
– Уже посчитала?
– Я всё считаю, ты же знаешь. Привычка. Только раньше считала копейки, а теперь – дни до встречи. Прогресс, между прочим, существенный.
Я потянулся и взял её руку. Тёплую. Чуть шершавую от маркеров и мела. С кольцом на безымянном – тонким, серебряным, которое я купил не в бутике, а на ярмарке, где Тимур продавал свои чертежи за «символическую плату» (двести рублей, и это ещё со скидкой). Кольцо было кривоватым, дешёвым и абсолютно идеальным. Как всё в нашей жизни.
– Ты потрясающая, – сказал я.
– Я знаю, – ответила она, и мы оба рассмеялись, потому что полгода назад она бы сказала «я? да ладно тебе» и отвернулась. А теперь – «я знаю». Два слова. Целая революция.
Лера