Страница 48 из 53
Эпилог: новая реальность
Лера
Прошло четыре месяца. Сто двадцать с лишним дней, за которые мир не перевернулся, не взорвался и не стал идеальным, но стал другим. Моим. Впервые по-настоящему моим.
Я стояла у доски в кружке и объясняла шестерым детям, почему ошибаться – это нормально. Тимур, мой восьмилетний гений с карандашом и безжалостной логикой, сидел в первом ряду и смотрел на меня с таким скептицизмом, будто я предлагала ему поверить в Деда Мороза, а он давно вычислил, что подарки покупает мама.
– Валерия Сергеевна, – Тимур поднял руку с такой торжественностью, словно готовился зачитать приговор, – а вы сами часто ошибаетесь?
– Каждый день, Тимур. Иногда, каждый час. Вот сегодня утром я перепутала соль с сахаром и положила в кашу две ложки соли. Это была ошибка. Но каша получилась… познавательной.
– Познавательной? – маленькая Вика из второго ряда наморщила нос.
– Ну да. Я узнала, что солёную кашу можно есть, если запить достаточным количеством чая. А значит, ошибка привела к открытию.
Тимур покачал головой с видом мудреца, который давно разочаровался в человечестве, но из вежливости продолжает с ним общаться. Остальные дети захихикали. Маленькая Полина на задней парте рисовала что-то в тетрадке,я давно перестала одёргивать её, потому что Полина рисовала, только когда слушала, а когда не слушала, то сидела со скучающим видом.
Кружок вырос. Из шести детей стало четырнадцать, потом – двадцать, потом я перестала считать, потому что каждую неделю появлялся кто-то новый: приводили друзей, братьев, сестёр, однажды – соседского кота, который, впрочем, оказался неплохим слушателем и ни разу не перебивал. В районном центре нам выделили вторую комнату, ту, с батареей, которая гудела, как простуженный бомбардировщик, но зато с большим окном, через которое зимнее солнце вливалось жёлтыми полосами и освещало чертежи Тимура на стене.
Я научилась не бояться. Нет, вру, бояться не перестала. Страх никуда не делся, он по-прежнему жил где-то под рёбрами, свернувшись клубком, как тот соседский кот. Но я научилась с ним договариваться. Раньше он управлял мной, а теперь я управляла им. «Привет, страх, – говорила я мысленно перед каждым занятием. – Ты здесь? Отлично. Садись в угол и не мешай. У меня дети».
Декан, тот самый, который вызывал на ковёр из-за «репутации университета», позвонил месяц назад. Голос виноватый, как у школьника, которого поймали с поличным.
– Валерия, мы пересмотрели решение на счёт вашего проекта. Университет готов возобновить финансирование. Условия прежние, плюс дополнительный грант.
Я молчала. Долго. Не потому что не знала, что ответить, а потому что наслаждалась паузой. Впервые в жизни пауза была моей – не чужой, не навязанной, а выбранной. Осознанной.
– Спасибо, – ответила я наконец. – Но нет. Проект живёт и без университетского финансирования. Мне достаточно того, что есть.
Тишина в трубке была такой оглушительной, что я почти услышала, как его брови ползут вверх.
– Валерия, вы уверены?
– Абсолютно. Но если вы хотите помочь, то у районного центра протекает крыша. Может, направите грант туда?
Он промямлил что-то невразумительное и повесил трубку. Мне хотелось рассмеяться – громко, до слёз, до икоты, потому что Лера полугодовой давности, та Лера, которая считала каждую копейку и не умела говорить «нет», никогда бы не отказалась от денег. Никогда. Но нынешняя Лера – та, которая стояла у доски и объясняла детям, что прямоугольник отличается от квадрата тем, что у него стороны разные (спасибо, Тимур, за бессмертное уточнение), – нынешняя Лера знала себе цену. И эта цена не измерялась грантами.
После занятий я собирала тетрадки и маркеры, когда зазвонил телефон. Мишин номер на экране. Улыбка – непроизвольная, автоматическая, как рефлекс, который я давно перестала подавлять, расползлась по лицу.
– Привет, – его голос в трубке был тёплым, чуть хриплым, как всегда по вечерам, когда он уставал после репетиций. – Ты ещё в центре?
– Ага. Собираю остатки педагогического энтузиазма с пола. Тимур сегодня доказал мне, что треугольник Паскаля применим к распределению конфет в классе. Я не уверена, что поняла доказательство, но конфеты распределил он справедливо.
– Тимур – будущий нобелевский лауреат.
– Или диктатор. Всё зависит от того, хватит ли ему конфет.
Он рассмеялся, тихо, под нос, той самой домашней смешинкой, которую я полюбила больше, чем его «публичный» смех. Публичный был громким, ярким, для камер. Домашний – только для меня. Ну, и для Дашки, которая однажды пошутила так, что Кручинин хохотал минут пять и потом ходил с красными глазами, а Даша заявила, что «наконец-то довела знаменитость до слёз, можно вычёркивать из списка дел».
– Заеду за тобой через полчаса, – сказал он. – Мне нужно рассказать тебе кое-что.
– Хорошее или плохое?
– Не знаю. Странное.
– Странное – это наша специализация.
Я положила трубку и поймала себя на том, что стою посреди пустого класса и улыбаюсь, как дурочка. Стены в трещинах, батарея гудит, за окном зимний двор, засыпанный снегом, и где-то под этим снегом, наверное, тот самый рисунок Тимура – вопросительный знак, из которого растёт дерево, который был на стенде в тот вечер. В тот самый вечер, когда мы вышли за руку и пошли за рамки.
За рамки, как оказалось, – это не место. Это состояние. Когда перестаёшь играть, перестаёшь прятаться и начинаешь просто жить. Не идеально. Не по сценарию. Не для камер. Просто.
Михаил
Репетиционный зал театра «Сфера» пах пылью, старым деревом и чьими-то амбициями. Маленький зал, на восемьдесят мест, с обшарпанными креслами и занавесом, который держался на честном слове и двух булавках. Не «Метрополь». Не блистательная сцена с хрустальными люстрами и мраморными полами. Просто театр. Настоящий.
Кривцов, режиссёр – тот самый, который полгода назад завернул меня на кастинге со словами «вы играете, а мне нужна душа», позвонил, как обещал. Позвонил и предложил роль в камерной постановке. Не главную. Второй план. Сорок минут сценического времени, три монолога и одна сцена, которая, по словам Кривцова, «либо станет лучшим, что ты сделаешь в жизни, либо самым стыдным». Мотивирующий человек, что и говорить.
Я согласился. Не раздумывая. Не звоня Оле. Не просчитывая «охват» и «медийный потенциал». Просто согласился. Потому что впервые за десять лет в профессии мне предложили не изображать человека, а быть им.