Страница 44 из 53
Телефон разрывался. Аня, однокурсники, незнакомые номера, пуш-уведомления из приложений, которые я давно не открывала. Весь мир вдруг решил, что ему срочно нужна Лера, та самая Лера, которая три месяца назад мечтала стать невидимкой.
Я выключила телефон. Закрыла глаза. Подумала.
Месяц назад я бы спряталась. Укуталась в одеяло, как Даша в подушку, и ждала, пока всё утихнет. Потому что прятаться, это то, что я умела лучше всего. Моя суперспособность. Мой щит. Мой способ не чувствовать боль, не подставляться под удар.
Но за этот месяц я вышла на сцену. Провалилась. Встала. Запустила проект. Научила восьмилетнего Тимура, что ошибаться – нормально. И что прямоугольник – это не квадрат, а квадрат – это прямоугольник, но не наоборот. Тимур был впечатлён. Я тоже.
За этот месяц я поняла кое-что важное: прятаться – это не безопасность. Это медленное удушение. Как мороженое из кастрюли в семь утра, вроде ешь, а сытости и удовлетворения нет.
Я открыла глаза.
– Мне нужно платье, – сказала я.
Даша взвизгнула. Мама улыбнулась. Котята на календаре, клянусь, тоже одобрительно моргнули.
– Какое платье? – уточнила мама. – То самое, зелёное?
Я покачала головой.
– Нет. Другое. Моё.
Михаил
После эфира я вышел из студии и сел в машину. Руки тряслись. Не сильно, едва заметно, но я видел, как дрожат пальцы, когда я пытался вставить ключ в замок зажигания. Адреналин отходил, как наркоз после операции, и вместо него накатывало опустошение – не плохое, не хорошее, а такое, знаете, как после экзамена, когда ты сделал всё, что мог, и теперь остаётся только ждать результат.
Оля позвонила через пять минут. Рекорд. Обычно звонила через одну.
– Ну, – сказала она, и в этом «ну» было всё: и «ты молодец», и «ты псих», и «рейтинги зашкаливают», и «мне нужен отпуск, желательно на необитаемом острове, без интернета и без тебя».
– Ну, – повторил я.
– Соцсети взорвались. Тренды. Хэштеги. Какой-то мальчик из Саратова записал видео, где читает твой монолог наизусть. Ему восемь лет, Миша. Восемь! Он плачет и говорит, что хочет быть как ты, когда вырастет. Боже, храни детскую непосредственность.
– Оль, мне сейчас не до хэштегов.
– Знаю. Но я должна была сказать. – Пауза. – Миш, ты правильно сделал. Я... я горжусь тобой. И прости, что все эти годы...
– Оль, – перебил я, потому что если она договорит, я точно расклеюсь, а расклеиваться на парковке телецентра, так себе идея, – спасибо. Серьёзно. За всё.
Она хмыкнула. Положила трубку. Я откинулся на подголовник и закрыл глаза.
Всё. Сделано. Сказано. Отправлено в эфир, как бутылка с посланием в океан. Доплывёт или нет – не от меня зависит.
Я поехал домой. Не в студию, не на встречу, не на фотосессию. Домой. В пустую квартиру с фальшкамином. Но по дороге на автомате, на чистом рефлексе заехал в кофейню. Не в «Метрополь», не в модную точку для инстаграма[2]. В обычную, на углу, из тех, где кофе наливают в бумажные стаканчики и не спрашивают, как тебя зовут. Взял два стакана. Один – свой, крепкий, без сахара. Второй – латте с карамелью, как она любила.
Зачем? Не знаю. Глупость. Сентиментальная, бессмысленная, самая человеческая глупость из всех возможных.
Поставил её стаканчик на кухонную стойку. Рядом с фальшкамином. Он стоял и остывал, и мне казалось, что квартира стала чуть менее пустой. На полградуса. На полвздоха.
Лера
Мероприятие называлось «Открытые двери» – ежегодный благотворительный вечер в поддержку детских образовательных проектов. Ирония: именно сюда я бы пришла в любом случае, потому что мой кружок был в списке проектов-участников. Нас пригласили, как начинающую инициативу, показать результаты первых недель работы. Пятнадцать детских рисунков на тему «Мой вопрос миру», три видеоролика, снятых на телефон, и презентация на шесть слайдов, которую я делала в четыре утра, потому что в три – ела мороженое. Из кастрюли. В последний раз, обещаю.
Но теперь всё изменилось. После утреннего эфира моё имя гремело так, будто я не волонтёр с кружком рисования, а как минимум лауреат Нобелевской премии мира. Звонили организаторы, не отвечала. Звонили журналисты, не отвечала. Звонила Аня – ответила, потому что Аня единственная, кто звонит и говорит не «как ты?», а «ну, ты даёшь, подруга!».
– Ты пойдёшь? – спросила Аня, и в её голосе слышался азарт, как у болельщика перед финалом.
– Пойду, – ответила я. – Но не из-за него.
– Конечно, не из-за него. Из-за детских рисунков. Ага. Верю.
– Аня.
– Лера.
– Я серьёзно.
– И я серьёзно. Надень что-нибудь красивое. И не забудь дышать.
– Дышать – это то, с чем у меня проблемы в последнее время.
– Именно поэтому напоминаю.
Платье я нашла сама. Не в бутике «Maison L'étoile», не среди дизайнерских вешалок с ценниками, от которых темнело в глазах. В обычном магазине, на распродаже, среди стоек с табличкой «минус пятьдесят процентов». Тёмно-синее. Да, снова тёмно-синее, потому что, как выяснилось, это мой цвет, мой код, моя негласная униформа. Простое, без излишеств, без бантов, без блёсток, потому что блёстки по-прежнему орудие зла, и моя позиция по этому вопросу непоколебима. Стоило оно столько, что я могла позволить его себе сама. Без контракта. Без чужих денег. На свои, заработанные кружком и подработками, честные и от того – бесценные.
Даша помогала с макияжем. Вернее, командовала процессом с дивана, как маленький генерал, потому что в свои тринадцать лет она разбиралась в косметике лучше, чем я в свои двадцать три. Да что там, лучше, чем я когда-либо буду разбираться.
– Левый глаз кривой, – констатировала она.
– Даша, это мой глаз. Он всегда был таким.
– Я про стрелку, Лер. Стрелку подровняй.
– А, – я поправила. – Так?
– Терпимо. На тройку с плюсом.
– Спасибо за поддержку.
– Пожалуйста, – она улыбнулась. Тепло, по-сестрински, с той нежностью, которую тринадцатилетние девочки обычно прячут за сарказмом, как конфету за обёрткой. – Лер? Ты красивая. Серьёзно.
Я моргнула. Быстро, чтобы не размазать ту самую стрелку, и ничего не ответила, потому что горло перехватило. Не от слёз – от чего-то большего. От осознания, что эта мелкая, которую я таскала по врачам и которую боялась потерять каждый божий день, она выросла. Посреди капельниц, таблеток и больничных коридоров – выросла и стала мудрее меня.
– Не плачь, – строго сказала Даша. – Я не для того двадцать минут объясняла тебе технику «дымчатого глаза», чтобы ты всё испортила.
– Не плачу, – прохрипела я. – Конденсат.