Страница 45 из 53
– Семейная шутка, – Даша закатила глаза. – Ладно. Иди уже. Супергерой.
Мама проводила меня до двери. Убрала невидимую пылинку с плеча. Типичные мамины ритуалы, бессмысленные и необходимые, как дыхание.
– Лерочка, – она посмотрела мне в глаза, – просто будь собой. Этого достаточно.
– Мам, а если «собой» – это кастрюля мороженого и кривые стрелки?
– Даже тогда, – она улыбнулась. – Особенно тогда.
Я вышла из подъезда. Вечерний воздух пах осенью и чьим-то шашлыком с балкона, что несколько сбивало пафос момента, но зато возвращало в реальность. Реальность, в которой я – Лера, двадцать три года, платье с распродажи, стрелки на тройку с плюсом, ехала на мероприятие, где, возможно, меня ждал человек, который час назад сказал на всю страну, что любит меня.
Или не ждал. Может, он и не знал, что я приду. Может, уже уехал. Может, передумал. Может, это было минутной слабостью, эмоциональным порывом, который рассеется, как утренний туман, стоит ему выйти из студии и вернуться в свою обычную жизнь из расписаний, фотосессий и Олиных папок.
Такси остановилось у входа. Здание – бывший заводской цех, переделанный в модное арт-пространство: кирпичные стены, панорамные окна, лампочки-гирлянды и запах кофе. Разумеется, кофе. Наша вечная тема. Наш код. Вселенная явно издевалась.
У входа стояли люди с камерами. Не много. Это не премьера и не красная дорожка, но достаточно, чтобы у меня внутри всё сжалось привычным спазмом: «Беги. Прячься. Становись невидимкой».
Я не побежала.
Я вышла из такси. Расправила плечи. Подняла подбородок. Не потому, что стала храброй. А потому, что за спиной были Дашины стрелки, мамина улыбка и пятнадцать детских рисунков на тему «Мой вопрос миру». И ради них, ради всего этого, можно было не прятаться.
Вспышки. Кто-то окликнул: «Валерия! Сюда!». Кто-то: «Лера, вы видели эфир?». Я не отвечала. Просто шла. Вперёд. Спокойно. На каблуках, которые Даша заставила надеть и которые при каждом шаге напоминали мне о том, что грация – это не моё, но упорство – вполне.
Внутри было шумно, светло, многолюдно. Стенды с проектами, бокалы с шампанским, негромкая музыка и десятки лиц, знакомых и незнакомых. Мой стенд в дальнем углу, рядом с кофейной стойкой (вселенная, прекрати). Рисунки Тимура висели на центральном месте: огромный вопросительный знак, из которого вырастало дерево. Восьмилетний гений. Надо будет сказать его маме, что у ребёнка талант.
Я расставила материалы. Включила презентацию. Поправила рамку. Руки не дрожали. Ну, почти. Совсем чуть-чуть. На уровне «лёгкий тремор от кофеина», а не «паника пятой категории», как раньше.
И тогда я увидела его.
Михаил
Я не знал, что она придёт. Клянусь. Оля сказала, что вечер благотворительный, что нужно показаться, что после утреннего эфира публика ждёт продолжения, а отсутствие – это тоже заявление, и так далее, и тому подобное. Стандартная Олина логика, железная, как рельсы. Я согласился, потому что сидеть дома и смотреть на остывший латте с карамелью было невыносимо.
Приехал. Вошёл. Пожал руки, кивнул камерам, улыбнулся – не фальшиво, скорее, устало, но искренне, как умеют улыбаться люди, которые выговорились до дна и теперь просто выдыхают.
А потом увидел стенд. Детские рисунки. Вопросительный знак, из которого растёт дерево. И рядом – она. В тёмно-синем платье, с кривой стрелкой на левом глазу, с презентацией на шесть слайдов и взглядом, от которого у меня перехватило дыхание.
Она стояла у стенда и объясняла что-то пожилой женщине, показывая на рисунок Тимура. Руками, эмоционально, с тем самым блеском в глазах, который я видел, когда она говорила о вещах, которые ей по-настоящему важны. Не о контракте. Не обо мне. О детях, которых она учила не бояться ошибок.
Она меня не видела. Или делала вид. У неё это получалось – делать вид, не видеть, не замечать. Защитный механизм, как броня, только хрупкая, из папье-маше, которую сносит первый порыв ветра.
Я подошёл. Медленно, как подходят к спящим, не чтобы не разбудить, а чтобы не спугнуть. Пожилая женщина увидела меня первой. Ахнула. Лера обернулась.
Наши глаза встретились, и между нами пролегли те самые три недели, как река, широкая, холодная, с обломками моста, который мы оба разрушили. Она не улыбнулась. Не отвернулась. Просто смотрела. Спокойно. Ровно. Без паники. Без оленьих глаз. И это было страшнее любого крика, потому что значило: она изменилась. Выросла. Перестала бояться.
– Привет, – сказал я. Голос хриплый, слова простые, как пять копеек. «Привет». Гениально, Кручинин. Час назад ты толкал монолог на два с половиной миллиона зрителей, а теперь стоишь перед ней и выдаёшь «привет».
– Привет, – ответила она. Тем же тоном. Ровным. Спокойным. Взрослым.
Пожилая женщина тактично испарилась, как умеют только пожилые женщины, которые прожили достаточно, чтобы понимать, когда третий – лишний.
Мы стояли друг напротив друга. Вокруг шумел вечер: бокалы, смех, музыка, чьи-то аплодисменты, но мы были внутри пузыря, где звуки доходили приглушённо, как через воду.
– Я видела эфир, – сказала она. Просто. Без эмоций. Констатация факта, как «я видела прогноз погоды» или «я видела расписание автобусов».
– И?
– И мне нужно кое-что тебе сказать.
Сердце провалилось куда-то в район желудка и там забилось с удвоенной частотой, как будто решило компенсировать потерю высоты увеличением скорости.
Лера
Он стоял передо мной. Без маски, без камер, без Олиных инструкций. Просто Миша. В тёмном костюме, без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, и мне подумалось: он похож на человека, который долго бежал и наконец остановился. Не потому что устал, а потому что добежал.
– Мне нужно кое-что тебе сказать, – повторила я, и он сглотнул. Его кадык весьма заметно дёрнулся. Тот самый, за движением которого я следила ещё в «Тихой гавани», когда он подбирал слова для предложения контракта. Только теперь слова подбирала я.
– Ты сказал, что ошибался, пытаясь всё контролировать, – начала я, и голос был ровным, потому что я репетировала эту речь в такси. Не всю. Первые две фразы. Дальше – импровизация. Дальше, та самая «неспособность притворяться», которую он когда-то назвал моим конкурентным преимуществом. – Но знаешь что? Я тоже ошибалась. Я ошибалась, когда думала, что прятаться – это безопасно. Что если тебя не видно – тебе не больно. Что если не привязываться – не потеряешь.