Страница 43 из 53
– Все уже знают: наши отношения начались как контракт. Пиар-ход. Моя идея, мой агент, мои условия. Лера согласилась, потому что у неё не было выбора, вернее, выбор был, но когда у тебя больная сестра и мама, работающая на трёх работах, ты соглашаешься, даже если внутри всё кричит «нет». – Я посмотрел прямо в камеру. Не на ведущих, не на оператора. В объектив. Потому что где-то за этим объективом, в какой-то пятиэтажке, сидела она. Может, смотрела. Может, нет. Но я говорил для неё. – И я ошибался. Не в том, что предложил контракт. А в том, что думал, что смогу контролировать всё. Свои чувства, её чувства, реакцию публики, сюжет. Как режиссёр, который расписал каждую сцену и не предусмотрел, что актёры – живые люди.
Пауза. Длинная. Ведущие молчали, и я был благодарен за это молчание – оно давало мне секунду собрать слова, которые рассыпались, как бусины с порванной нитки ожерелья.
– Лера – самый настоящий человек, которого я встречал. Она не умеет врать. Не умеет притворяться. Краснеет от комплиментов, ест мороженое из кастрюли, когда грустит, и разговаривает с котятами на календаре. Она боится быть заметной, но выходит на сцену, потому что внутри неё – больше смелости, чем во всех героях моих экшен-фильмах вместе взятых. И я... – голос всё-таки дрогнул. Чёрт. Два с половиной миллиона зрителей, и голос дрогнул. – Я влюбился. Не по контракту. Не по сценарию. По-настоящему. И осознал это только тогда, когда её потерял.
Алина прижала руку к груди. Артём кашлянул. За стеклом режиссёр, наверное, потирал руки, подсчитывая рейтинги. А мне было всё равно. Впервые в жизни абсолютно, тотально всё равно.
– Лера, если ты смотришь, – я снова посмотрел в камеру, и мир сузился до маленького стеклянного кружка, за которым, может быть, были её глаза, – я не прошу тебя вернуться. Не прошу простить. Я просто хочу, чтобы ты знала: та, с кем я был счастлив, это ты. Не образ для прессы. Не пункт контракта. Ты. Лера, которая пролила на меня кофе, которая назвала блёстки орудием зла и которая научила меня, что разговор может быть за пределами рамок.
Тишина в студии была настолько плотной, что, казалось, её можно потрогать. Алина осторожно, будто боясь спугнуть момент, произнесла:
– Это было... Михаил, спасибо за откровенность. Правда.
Я кивнул. Слов больше не было. Они закончились. Все. Полностью. Как горячая вода в общежитии – внезапно и в самый нужный момент.
Лера
Телевизор работал. Михаил говорил. Мама стояла с чашкой, из которой давно перестал идти пар. Даша сидела на диване и сжимала подушку так, будто от этого зависела судьба вселенной.
А я стояла в дверях и не дышала. Буквально. Забыла, как это делается. Вдох-выдох, казалось бы, простейший рефлекс, но нет, мозг отключил все второстепенные функции и бросил все ресурсы на одну задачу: слушать.
«...ест мороженое из кастрюли, когда грустит...»
Откуда он знает? Откуда он, чёрт возьми, знает про мороженое из кастрюли? Я же никогда... Даша. Даша и её инстаграм[1], на который подписана половина страны после нашего скандала. Мелкая предательница. Обожаемая, невозможная, мудрая не по годам предательница.
«...разговаривает с котятами на календаре...»
Ладно, это он мог и сам запомнить. Я при нём... нет. При нём я не разговаривала с котятами. Или разговаривала? Тот вечер, когда он подвозил меня и поднялся за забытым зарядником, а я сидела на кухне и бормотала: «Ну что, малые, как вам этот цирк?» Он слышал. Стоял в коридоре и слышал. И запомнил.
«...влюбился. Не по контракту. Не по сценарию. По-настоящему...»
Мир остановился. Не метафорически, а вот прямо – стоп-кадр. Часы на кухне замерли, мамин чай превратился в ледяную скульптуру, Даша застыла с подушкой, а воздух загустел и стал похож на желе, в которое я вляпалась по щиколотку и не могла пошевелиться.
Потом время рвануло вперёд. Часы затикали. Мама охнула. Даша подскочила и завизжала так, что соседский кот, нагло дремавший на нашем подоконнике (тот самый, его повадки не изменились), свалился от неожиданности.
– Лера! – Даша тыкала пальцем в экран. – Лера, он! Про тебя! В прямом! Эфире!
– Я слышу, – мой голос звучал на удивление спокойно. Внутри бушевал ураган пятой категории, но снаружи – штиль. Странная способность, которая просыпалась во мне только в моменты, когда паниковать нужно было больше всего. Обратная пропорциональность: чем сильнее шторм внутри, тем тише я снаружи.
– И что ты будешь делать? – мама наконец поставила чашку и повернулась ко мне. Её лицо было нечитаемым. Не осуждение, не восторг, не тревога – что-то глубже. Ожидание. Она ждала моего ответа, как ждала мой ответ двадцать три года назад, когда я впервые заплакала, родившись на этот свет.
– Не знаю, – честно ответила я.
– Лера! – Даша вскочила. – Как «не знаю»?! Он только что на всю страну сказал, что любит тебя! Это же... это как в кино! Как в маминых сериалах! Только по-настоящему!
– В маминых сериалах потом ещё восемьдесят серий проблем, – заметила я, но улыбка предательски дёрнула уголок рта.
– Лерочка, – мама подошла и взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми, шершавыми от вечной стирки и готовки. Ладони, которые держали меня, когда я была маленькая. Ладони, которые я знала лучше, чем свои собственные. – Ты помнишь, что я тебе говорила? Сердце не умеет считать последствия.
– Именно поэтому я всё и испортила в прошлый раз, – я отвела взгляд. – Мам, он назвал наши отношения «игрой». Я слышала запись.
– Ты слышала семнадцать секунд из чужого разговора, вырванных из контекста женщиной, которая зарабатывает на скандалах, – мама произнесла это так спокойно и так точно, что я замерла. Откуда? Откуда у мамы, которая смотрит сериалы про злых свекровей и рисует кривые смайлики на записках, такое понимание медиаманипуляций?
– Я читаю интернет, Лера, – она словно услышала мой немой вопрос. – Я не динозавр. У меня есть телеграм.
Даша хрюкнула от смеха. Мама строго на неё посмотрела.
– Мам, ты серьёзно в телеграме?
– Серьёзнее некуда. У меня даже аватарка есть. Даша поставила. С котиком.
– Фокус! – Даша подняла палец, точь-в-точь как Ольга Вадимовна, когда предупреждала о чём-то важном. – Мы отклоняемся от темы. Лера. Что. Ты. Будешь. Делать.
Я молчала. В голове крутились фразы, как бельё в стиральной машине – мокрые, перепутанные, невозможно разобрать, где чьё. «Мне не нужны подачки» – это моё. «Я ошибался, пытаясь всё контролировать» – это его. «Никаких чувств, Миша, это бизнес» – это Олино. «Разговор – за пределами рамок» – это снова его. И снова моё. Наше.