Страница 42 из 53
Но тот Кручинин остался где-то за кулисами. Может, в гримёрке. Или в контейнере с париками для массовки. А здесь сидел просто Миша: потный, нервничающий, с пересохшим горлом и ощущением, что он сейчас совершит либо самый смелый, либо самый тупой поступок в своей жизни. Граница между этими двумя понятиями, как выяснилось, тонка до прозрачности.
Всё началось вчера. Нет, вру, всё началось три недели назад, когда мы с Лерой расстались, но давайте по порядку, потому что даже хаос заслуживает хронологии.
Три недели. Двадцать один день без неё. Без её «конденсат, а не слёзы», без кроссовок, без испуганных оленьих глаз, которые становились смелыми ровно в тот момент, когда ей было страшнее всего. Без «Миша» простого, домашнего, без пафоса и обязательств.
После скандала всё посыпалось. Видео, где я (идиот) назвал наши отношения «игрой» в приватном разговоре с Олей, разлетелось по сети быстрее, чем я успел открыть рот для объяснений. Контекст? Кого волнует контекст, когда есть семнадцать секунд вырезанного видео и заголовок «Кручинин признался: всё было ложью!». Кира Стрельцова, разумеется. Кто же ещё. Её материал. Её триумф. Её отбеленная улыбка на экране, когда она рассказывала «шокирующую правду» с видом праведницы, разоблачившей дьявола.
Лера ушла. Нет, не ушла – убежала. Как бежала всегда, когда ей было больно: молча, быстро, не оглядываясь. «Мне не нужны подачки. Я не твой проект». Её голос до сих пор стоял в ушах, и каждое слово жгло, как раскалённая спица, потому что она была права. Права на все сто. Я превратил живого человека в пункт контракта, а потом удивлялся, что ей больно.
Потом были пробы на «Непрощённых» – большой проект, серьёзная роль, режиссёр с именем. Я провалился. Впервые в карьере, по-настоящему, без возможности объяснить это «не моим материалом» или «неудачным таймингом». Просто не смог. Стоял перед камерой и не чувствовал ничего. Пустота, как в той квартире с фальшкамином. Режиссёр посмотрел на меня с таким разочарованием, будто купил арбуз, а он оказался кабачком. «Михаил, вы играете... А мне нужна душа».
Душа? Какая душа? Где она, эта душа, когда ты семь лет жил по расписанию, как маятник, туда-сюда, от съёмки к фотосессии, от интервью к премьере? Когда единственный живой момент за последние месяцы, вечер в дешёвом кафе с пластиковыми столами и кофе за сто восемьдесят рублей, ты умудрился разрушить?
После провала был срыв. Тихий, домашний, незрелищный. Не запой, не разгром квартиры, я просто сел на пол посреди гостиной и сидел. Час. Два. Фальшкамин потрескивал своим фальшивым электрическим огнём, за окном Москва жила своей равнодушной жизнью, а я думал о том, что мне тридцать с гаком, и я не знаю, кто я без камеры. Жалкое открытие для человека, которого узнаёт пол страны.
Оля позвонила утром. Я не взял трубку. Перезвонила. Не взял. На третий раз приехала лично, с кофе и папкой. Папка была тоньше обычного. Кофе крепче.
– Миша, – она села напротив, и впервые за семь лет я увидел на её лице не агента, а просто уставшую женщину с добрыми глазами, которые она тщательно прятала за деловыми очками. – Хватит.
– Хватит чего?
– Хватит прятаться. Хватит играть. Хватит, – она помолчала, подбирая слова, и это было так не похоже на Олю, что я насторожился. – Я видела интервью Гришковца вчера. Он спросил тебя о Лере. И ты... ты впервые сказал правду. Не по моим карточкам. Не по скрипту. Просто правду.
Я помнил это интервью. Спонтанное, на фуршете после какого-то закрытого показа. Гришковец – въедливый, неудобный, из тех журналистов, которые задают вопросы, как хирурги делают разрезы: точно, больно и по живому. «Михаил, скажите честно, хоть раз, без вашего агента за спиной: что было настоящим в этой истории с Валерией?»
И я ответил. Не подумав. Не отфильтровав. Не отрепетировав. «Всё. Всё было настоящим, кроме начала. Начало было ошибкой. Моей ошибкой. А дальше... дальше я просто не успел понять, что перестал играть».
Запись разошлась. Не так вирусно, как Кирин компромат, но достаточно, чтобы комментарии под ней лопались от эмоций: «Он серьёзно?», «Я ему верю», «Нет, не верю, он актёр», «Посмотрите на его глаза, он же сейчас заплачет!». Не заплакал. Но был близок.
– Я хочу выступить, – сказал я Оле. – Публично. Не на фуршете, не вскользь. Нормально. В прямом эфире. Хочу рассказать всё.
Оля молчала. Долго. Так долго, что я решил: сейчас откажет, скажет «ты сошёл с ума», «это карьерный суицид», «мы потеряем контракты».
– Хорошо, – сказала она. Просто «хорошо». И я понял, что она ждала этого. Может, не сегодня. Может, не так. Но ждала.
И вот я здесь. «Доброе утро, страна!». Студия, камеры, ведущие – улыбчивая Алина и серьёзный Артём, мягкий свет, микрофон на лацкане и два с половиной миллиона зрителей, которые сейчас пьют кофе и ждут, что я скажу что-нибудь красивое и удобное, как всегда.
Не сегодня.
– Михаил, – Алина наклонилась вперёд с профессиональным участием, – за последние недели вокруг вас было много… шума. Скандал с аудиозаписью, расставание, неудачные пробы. Как вы сейчас?
«Как вы сейчас» – универсальный вопрос, на который принято отвечать: «Отлично, спасибо, работаю над новыми проектами». Кнопка «вода». Кинь монетку – получи газировку.
– Плохо, – сказал я. – Честно? Плохо.
Алина моргнула. Артём едва заметно напрягся. В студии повисла та самая тишина, которую режиссёр за стеклом, наверное, отметил красной галочкой «рейтинговый момент».
– Последние три недели я пытался понять, кто я. Без ролей, без интервью, без... – я сглотнул, горло сухое, как песок, – без маски. И выяснилось, что под маской – не так уж много. Потому что я семь лет жил для камеры. Не для себя. Не для людей, которые мне дороги. Для картинки. Для лайков. Для обложки.
– Вы имеете в виду ситуацию с Валерией? – Артём перехватил нить разговора, и я мысленно поблагодарил его за прямоту. Хотя бы не надо ходить вокруг да около.
– Да, – кивнул я. – Я имею в виду Леру.
Произнёс её имя вслух. В прямом эфире. Перед миллионами. И голос не дрогнул. Или дрогнул, но я уже не слышал, потому что внутри грохотало так, будто кто-то запустил барабанную дробь в грудной клетке.