Страница 4 из 53
– Лер, ты когда будешь? – голос привычно уставший, но сегодня в нём пробивалось что-то ещё. Тревога? Нет, скорее та особенная интонация, которую мама использует, когда собирается сказать что-то неприятное, но хочет сначала убедиться, что я в подходящем настроении. Спойлер: я не в подходящем.
– Скоро. Что-то случилось?
– Ничего страшного, просто... – пауза. Мамины паузы всегда означают «страшное». – Позвонили из клиники. Дашину процедуру переносят, нужно менять препарат, а он дороже.
– Насколько дороже? – спросила я, и внутри что-то окончательно сжалось, как пружина, которую закрутили на один оборот больше допустимого, и она вот-вот с треском разлетится на части.
– Лерочка, не по телефону. Приезжай, поговорим.
Не по телефону. Значит, сумма такая, что маме страшно произнести её вслух. Знаю я эти «не по телефону».
Всю дорогу домой я считала. Не в уме – в заметках телефона, потому что цифры расплывались и путались в лихорадочном сознании. Зарплата на подработке в кофейне четырнадцать тысяч, если брать дополнительные смены больше, но придется пожертвовать временем на проекты. Стипендия – всё, нет больше стипендии. Мамина зарплата – тридцать с небольшим, но из них половина уходит на хоззакупки, еду и коммуналку. Дашины лекарства. Проезд. И теперь ещё новый препарат, стоимость которого мама побоялась назвать по телефону.
Расчёты, от того пересчитай я их раз или же сотни раз, не сходились. Они никогда у нас не сходились, если честно, но раньше можно было хотя бы делать вид, что всё под контролем. Теперь контроль трещал по швам, как тот пакет из магазина, который я несла на прошлой неделе, – вроде держишь крепко, а он всё равно рвётся. Вот тебе и вторичная переработка…
Дома мама накрыла стол. Не праздничный, но аккуратный: салфетки, тарелки по линейке, даже свечка откуда-то взялась. Она всегда так делает, когда плохие новости: создаёт видимость уюта, словно красивая сервировка может смягчить удар действительности. Не может, но попытка засчитана.
– Сколько? – спросила я, не дожидаясь прелюдии.
– Сорок семь тысяч в месяц, – мама произнесла это, глядя не на меня, а на свечку. Пламя дрогнуло, будто тоже испугалось страшной цифры. – Это с учётом скидки по программе. Без неё больше семидесяти.
Сорок семь тысяч. Ежемесячно. Я попыталась представить, откуда взять такие деньги, и моё воображение, обычно готовое придумывать сценарии «счастья на потом», впервые дало сбой. Синий экран. Ничего. Ни отголоска идей или надежды.
– Мы справимся, – сказала мама, и я еле сдержалась от ироничного хмыка. Не от того, что смешно, от абсурда, в который превратилась наша жизнь. Мы справимся. Как? Каким образом? Продадим единственную квартиру, которая нам принадлежит? Ограбим банк? Найдём клад, оставленный заботливым предком, под половицей?
Но я просто кивнула. Потому что в нашей семье так принято: кивать, улыбаться и делать вид, что всё будет хорошо, даже когда «хорошо» – это уже из области фантастики.
Даша вышла из комнаты – бледная, в огромной толстовке, которая делала её похожей на воробья, случайно залетевшего в чужое гнездо, но готового отчаянно сражаться за территорию. Она молча села за стол, потянулась к хлебу и вдруг сказала:
– Я слышала. Стены тонкие, если вы забыли.
– Дашка... – начала мама.
– Мам, я не маленькая. Мне тринадцать, а не три. И я умею считать, – сестра откусила кусок хлеба с таким ожесточением, будто он был лично виноват во всех наших бедах. – Можно мне перейти на более дешёвый препарат? Доктор говорил, что есть аналог...
– Аналог хуже, – отрезала мама.
– Зато дешевле.
– Даша, прекрати.
– А что, разве нельзя хоть раз сказать правду?! У нас нет денег на тот, что лучше! – и столько боли мне чудилось в её словах, боли и заботы о деньгах, которые не должны были даже коснуться в этом возрасте маленькой хрупкой девочки.
Я сидела между ними и молчала. Привычная роль буфера, амортизатора, подушки безопасности между мамой и сестрой, которые обе – упрямые, обе – горячие, обе – готовы перегрызть гранит вместо того, чтобы просто сказать: «Мне страшно». Мне тоже страшно. Но кто спрашивает Леру?
Вечером я снова сидела на подоконнике. Привычное место, привычная поза – подбородок на коленях, лбом о стекло. За окном всё те же жёлтые окна, всё те же соседи, всё тот же мир, которому нет дела до наших проблем. Листала сайты с вакансиями. Официантка, промоутер, курьер, репетитор. Репетитор – неплохо, но нужен опыт и рекомендации. Курьер – ноги отвалятся, да и совмещать с кофейней вряд ли выйдет. Промоутер – стоять на улице в костюме хот-дога и раздавать листовки? Почему бы и нет, если дурацкий костюм хот-дога оплатит сорок семь тысяч в месяц за лекарства Дашки.
Телефон пискнул. Сообщение от Ани: «Держись, подруга. Может, всё ещё наладится». И смайлик с сердечком. Я ответила смайликом. Потому что слова – это слишком, а смайлик – в самый раз. Идеальный инструмент для тех, кто не умеет просить о помощи.
За стеной Даша кашлянула. Один раз, тихо, почти незаметно, прикрываясь подушкой. Но я услышала. Я всегда слышу. И каждый раз внутри что-то обрывается.
Нет. Нельзя. Расклеиваться нельзя. Расклеиться – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Потому что если расклеюсь я – кто будет держаться?
Завтра утром поеду в кофейню, попрошу Антона дать больше смен. Потом зайду в университет, может, есть какие-то стипендии, о которых я не знаю. Потом... потом что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю. Я всегда придумываю. Правда, от этих «придумок» устаёшь сильнее, чем от самих проблем.
Засыпала я с мыслью о том, что супергерои, наверное, тоже иногда хотят уволиться и жить обычной жизнью. Просто об этом не снимают фильмов.
Михаил
Скандал подкрался, как и положено хорошему скандалу, – внезапно, подло и в самый неподходящий момент.
Я ещё не допил утренний кофе, когда телефон взорвался уведомлениями. Экран буквально превратился в бесконечную ленту сообщений, звонков и пуш-уведомлений, которые наползали друг на друга, словно муравьи на кусок сахара. Двадцать три пропущенных от Оли. Одиннадцать от людей, которых я не записывал в контакты, но которые почему-то имели мой номер. И одно от мамы, с лаконичным: «Мишенька, позвони». Когда мама пишет «позвони» – жди беды. Когда мама пишет «Мишенька, позвони» – беда уже случилась.
Оля позвонила прежде, чем я успел набрать кого-то сам.