Страница 34 из 53
– Именно сейчас. Я видела видео. И знаешь, что я подумала?
– Что я идиот?
– Нет. Что ты трус.
Удар. Точный. Под дых. Мамы всегда знают, куда бить, чтобы наверняка.
– Трус, потому что ты всю жизнь прячешься за масками, сценариями и этой своей агентшей, которая решает за тебя, что чувствовать, – продолжила она тем тоном, которым разговаривала со мной в детстве, когда я разбил окно и пытался свалить на соседского кота. – И когда появился человек, рядом с которым не нужно притворяться, ты испугался. И вместо того чтобы признать это, спрятался за привычным «это игра». Как маленький мальчик, который говорит «мне не больно», когда содрал коленку до кости.
– Мам…
– Не перебивай. Я не закончила. Эта девочка – Лера – я не знаю её. Но я знаю тебя. И знаю, что ты не стал бы звонить мне в два часа ночи из-за «пиар-проекта». Так что прекрати врать хотя бы себе. И если она тебе дорога – не прячься. Впервые в жизни, Миша, не прячься.
Тишина. Мотор гудел. Дождь барабанил. Мама молчала, давая словам осесть.
– Как? – спросил я, и в этом «как» было всё, чему меня не научили ни актёрские курсы, ни годы перед камерой. Как быть настоящим? Как не играть? Как починить то, что сломал собственными руками?
– Начни с честности, – сказала мама просто. – Не с прессой. С собой. Остальное приложится. Или не приложится. Но хотя бы будешь знать, что попробовал.
Она положила трубку. Мамы всегда кладут трубку в идеальный момент – после главного, до лишнего. Педагогический талант, помноженный на материнский инстинкт.
Я остановил машину. Где-то на набережной, у реки, которая несла свои тёмные воды, отражая огни города. Вышел. Дождь ударил в лицо, холодный, мокрый, честный – единственная честная вещь в этом вечере. Стоял и смотрел на воду, и думал о том, что мама права. Как всегда. Трус. Прятался всю жизнь. За ролями, за улыбками, за «это просто бизнес». И когда появилась единственная причина перестать прятаться – испугался сильнее, чем когда-либо.
Лера не просила многого. «Будь честным. Не играй со мной». Два условия. Простых, как дыхание. И я не выполнил ни одного.
Достал телефон. Мокрый экран. Набрал сообщение. Стёр. Набрал снова. Стёр. Третья попытка:
«Ты была права. Во всём. Я – трус. Но я хочу перестать им быть. Не знаю как. Но хочу. Если ты дашь мне шанс – не как актёру, не как Кручинину, а как Мише, который ест мамин суп и запоминает название твоей любимой пекарни – я попробую. Если нет – пойму. Но ты должна знать: это не было игрой. Ни одной секунды с тобой – не было игрой. Даже когда я говорил обратное. Особенно тогда».
Отправил. Экран погас. Дождь лил. Ответа не было. Ни через минуту, ни через десять, ни через час. Я стоял на набережной, промокший насквозь, с телефоном в руке, как полный кретин, и ждал. Чего? Прощения? Ответа? Чуда?
Наверное, просто ждал. Потому что ждать – единственное, что мне оставалось.
Лера
Следующие дни были такими, словно кто-то убрал звук из моей жизни. Люди говорили, машины ехали, Даша шутила, мама тревожилась – но всё доносилось как сквозь толстое стекло, приглушённо, нечётко, как будто я смотрела мир через запотевшее окно автобуса. Того самого автобуса, в который я перестала садиться, потому что на остановке меня узнавали.
Да. Узнавали. «Это она, Кручининская», – шептали за спиной. Или: «Смотри, та самая, которую он…». Или просто пялились в телефон, потом на меня, потом снова в телефон – сравнивали. Паблики не успокаивались. Каждый день новый материал, новая подробность, новая «эксклюзивная информация» о моей семье, моей жизни, моих долгах. Кто-то нашёл мой профиль во «ВКонтакте» – заброшенный, с фотками пятилетней давности, где я на дне рождения у Ани, с кривой чёлкой и в свитере, который связала бабушка. Фотку растиражировали с подписью: «Золушка до бала». Комментарии – сотни. «Ну и страшилка». «Бедняжка». «Сама виновата, надо было не вестись на деньги».
Деканат вызвал на разговор. Не о проекте, не об учёбе – о «репутации университета». Завкафедрой, пожилой мужчина с усами, которые компенсировали отсутствие волос на голове, долго мялся, подбирая формулировки, а потом выдал:
– Валерия, вы понимаете, что ваша… личная ситуация привлекает ненужное внимание к факультету?
– Простите, а я в чём виновата? – спросила я, и мой голос был таким ровным, что самой стало страшно. Раньше я бы покраснела, извинилась, сгорбилась. Сейчас – нет. Может, потому что нечего было терять. Или потому что за последний месяц я вышла на сцену, дала интервью на камеру и выдержала взгляд Ольги Вадимовны – после этого пожилой завкафедрой с усами уже не пугал.
– Вы ни в чём не виноваты, конечно, – он закашлялся, – но, возможно, стоит… на время… взять академический отпуск? Пока шум не утихнет?
Академический отпуск. Красивая формулировка для «уйди и не отсвечивай». Знакомо. Всю жизнь – не отсвечивай. Не мешайся. Будь удобной. Стань невидимой.
– Я подумаю, – сказала я и вышла, не оглядываясь. Впервые в жизни, не оглядываясь.
Олин контракт расторгли. Точнее, расторгли его часть – ту, что касалась публичных выходов. Деньги за текущий месяц были уже на счету, но дальнейшие выплаты заморозили «до стабилизации ситуации». Стабилизация – ещё одно слово из лексикона людей, которые решают чужие проблемы, не имея своих. Или делая вид, что не имеют.
Ольга Вадимовна позвонила один раз. Коротко, по-деловому, без эмоций:
– Валерия, я понимаю, что ситуация неприятная. Мы работаем над минимизацией ущерба. Со своей стороны рекомендую воздержаться от публичных комментариев. Не отвечайте журналистам. Не выкладывайте ничего в соцсети. Молчите.
– Молчать я умею, – ответила я. – Всю жизнь практикую.
Пауза. Потом короткий выдох, который мог быть чем угодно: усмешкой, вздохом, сочувствием. С Ольгой никогда не угадаешь.
– Держитесь, Валерия.
Держусь. Конечно. Я всегда держусь. Это моя суперспособность – та, которая не помогает летать, но не даёт утонуть. Средненькая суперспособность, если честно. На комикс не потянет.
Миша не звонил. После того сообщения – длинного, мокрого от дождя, которое я перечитала шестнадцать раз и так и не ответила, он замолчал. Не потому что сдался, я знала. А потому что я попросила. «Уходи». И он ушёл. Сдержал слово. Впервые не по контракту.