Страница 33 из 53
Она забралась на кровать, маленькая, тёплая, в своей толстовке-коконе, и сунула мне в руки стаканчик. Я не плакала. Не умею. Разучилась, или не научилась – неважно. Но мороженое ело горло, как будто было не ванильным, а из осколков стекла.
– Он плохой? – спросила Даша тихо.
– Не знаю, Даш. Честно – не знаю.
– Мне казалось, хороший.
– Мне тоже. Казалось.
– А может… не казалось? – она посмотрела на меня снизу вверх, из-под капюшона, который сползал на глаза. – Может, он и хороший, и плохой? Как все люди?
Тринадцать лет. Тринадцать. А мудрость – на все тридцать три. Откуда? От болезни, которая заставляет взрослеть быстрее, чем положено? От жизни, в которой слишком рано узнаёшь, что мир несовершенен? Или просто от природы – такой дар, бесплатный, негарантированный, как все лучшие вещи?
– Может, – согласилась я, и мороженое, наконец, перестало быть стеклянным.
Мы сидели молча, две сестры, одна – с разбитым сердцем, другая – с химиотерапией и суперспособностью выбирать мороженое. За окном Москва мерцала огнями, равнодушная, вечная, не интересующаяся нашими драмами. Голуби уснули. Часы тикали. Мама гремела посудой на кухне – привычный, утешительный звук, как пульс дома.
Телефон лежал на столе. Выключенный. Мёртвый. И я не знала, включу ли его завтра.
Михаил
Я сел в машину и не завёл мотор. Просто сидел, уставившись в лобовое стекло, на котором собирались капли начавшегося дождя. Мелкого, нудного, из тех, от которых не спрячешься, потому что они просачиваются везде: под воротник, под кожу, под рёбра, туда, где, оказывается, ещё можно чувствовать боль. Я-то думал, что разучился. Ошибся.
«Мне не нужны подачки. Я не твой проект».
Каждое слово – пощёчина. Заслуженная. Точная. Без замаха … и оттого больнее.
Набрал Олю. Она ответила на первом гудке, видимо, ждала. Или паниковала. Или и то, и другое – у Оли паника и ожидание выглядят одинаково: деловитая сосредоточенность и удвоенное количество кофе.
– Миша, ситуация…
– Кто слил видео?
Пауза. Короткая, но красноречивая.
– Мы выясняем. Скорее всего, Кира Стрельцова. У неё были связи с официантом того ресторана. Мы уже…
– Мне плевать на Киру. – Голос вышел резче, чем я хотел. Или ровно таким, каким хотел. – Мне плевать на официанта, на ресторан, на охват и на «пиар-стратегию». Лера…
– Миша, – Оля перебила, и в её голосе звучала профессиональная жёсткость, которая обычно означала: «Я спасаю твою карьеру, а ты сопротивляешься, потому что решил быть человеком в самый неподходящий момент». – Сейчас не время для эмоций. Нужно выпустить опровержение. Объяснить контекст. Я уже связалась с юристами…
– Не надо юристов. Не надо опровержений. Не надо контекстов.
– Тогда что надо?!
Хороший вопрос, Оля. Отличный. Что мне надо? Машину времени, чтобы вернуться на три недели назад и не произносить те слова? Кнопку «удалить», которая стёрла бы видео из каждого телефона, каждого паблика, каждой памяти? Или просто, чтобы девушка с серыми глазами и привычкой шутить, когда больно и страшно, снова посмотрела на меня без этой пустоты во взгляде?
– Мне нужно время, – сказал я.
– Времени нет. Через час выходит вечерний выпуск новостей. Они позвонили за комментарием. Если мы не…
– Тогда скажи им правду.
– Какую правду?!
– Что я идиот.
Оля замолчала. Надолго. Я слышал, как она дышит – размеренно, контролируемо, как дышат люди, которые привыкли управлять ситуацией, а сейчас ситуация вырвалась из рук и понеслась вниз по склону, набирая скорость.
– Миша, – её голос стал тише. Почти мягким. Почти человеческим. – Ты серьёзно думаешь, что «правда» что-то исправит? Пресса не понимает правды. Пресса понимает нарратив. Историю. И сейчас история такая: «актёр использовал простую девушку для пиара». Чтобы изменить историю, нужна другая история. Не правда. История.
– А если я устал от историй? – спросил я, и собственный голос показался мне чужим. Надломленным. Тихим, как бывает тихо в зале после того, как зрители ушли, свет погас, и ты стоишь на пустой сцене, один, в тишине, которая не аплодирует.
– Тогда, – Оля сделала паузу, – тогда мне тебе нечем помочь.
Она положила трубку. Или я положил. Неважно.
Дождь усилился. Капли стекали по стеклу, как маленькие прозрачные дорожки – каждая своя, каждая в никуда. Я смотрел на окна третьего этажа. Свет в комнате Леры погас. Потом зажёгся на кухне. Потом снова погас. Жизнь за стенами, в которые меня больше не пускали. И правильно. Я сам захлопнул дверь, когда произнёс «это игра» и не нашёл в себе смелости добавить: «которая перестала быть игрой в тот момент, когда ты посмотрела на меня и сказала «только избранных».
Три недели назад. Ресторан. Оля напротив, с ежедневником и списком мероприятий. Бокал вина, который я выпил слишком быстро. И разговор, который я вёл на автопилоте, потому что так было проще. Оля спросила: «Ты же понимаешь, что это бизнес?». И я ответил: «Да, конечно. Игра. Девчонка милая, но…». Стандартная фраза. Защитный механизм. Панцирь, который я натягивал каждый раз, когда кто-то подбирался слишком близко ко мне настоящему.
Проблема в том, что панцирь – штука двусторонняя. Он защищает от ударов снаружи, но и бьёт изнутри. Каждый раз, когда я говорил «это игра», настоящее внутри сжималось, уменьшалось, теряло голос. А потом появлялась Лера – со своим ванильным мороженым, блокнотом, пропитанным потом от волнения, и кривой улыбкой, от которой мир на секунду становился менее фальшивым, и настоящее возвращалось. Разрасталось. Кричало: «Хватит врать!». Но я не слушал. Потому что врать – привычнее. Безопаснее. Профессиональнее.
И вот теперь – пустая машина, дождь по стеклу, погасшее окно на третьем этаже и сорок три неотвеченных звонка, как сорок три гвоздя в крышку чего-то, что могло бы стать настоящим.
Завёл мотор. Поехал. Не домой. Домой – это пустая квартира с фальшкамином и потолком, который я изучил до последней трещины. Ехал просто так, по ночной Москве, мимо светящихся витрин и суетливых людей, которым было плевать на Кручинина и его драмы. Ехал и думал. Не о карьере, не о контракте, не о Кире с её семнадцатью секундами яда. О Лере. О её «уходи», которое звучало как «останься». Или мне только хотелось так слышать?
Телефон зазвонил. Мама. Моя, не Лерина. Елена Константиновна Кручинина, женщина, которая звонит раз в неделю и каждый раз спрашивает, ем ли я нормально, как будто мне пять, а не тридцать.
– Миша, я видела новости.
– Мам, не сейчас…