По ошибке – не по любви?

– Я не врал, – он шагнул вперёд, а я шагнула назад, упираясь спиной в подоконник. – В тот момент – да, в ресторане – я врал. Себе. Оле. Потому что правда пугала. Правда – это то, что ты стала… – он запнулся, провёл рукой по лицу, – больше, чем контрактом. Больше, чем планом. И я не знал, что с этим делать. Я не умею… не по сценарию.

– «Не по сценарию»! – я не кричала. Почти. Голос поднялся на тон, но не сорвался, удержался на грани, как канатоходец над пропастью. – А что в нашей жизни было «не по сценарию», Миша? Что?! Первая встреча? Сценарий Оли. Контракт? Её условия. Платье? Её выбор. Ресторан, галерея, интервью – всё! Всё было срежиссировано, отрепетировано, утверждено. И я – статист. Функция. Реквизит с правом голоса, но без права на чувства.

– Это не так.

– А как?! – вот теперь я кричала. Тихо, сдавленно, так кричат, когда за стеной мама и сестра и нельзя, нельзя, нельзя пугать их больше, чем уже напугала. – Скажи мне, как! Потому что я смотрю на это видео, и вижу правду. Не «вырванную из контекста» – правду. Ту самую, которую ты прятал за улыбками и булочками с корицей!

Он стоял, и я видела, как двигается его кадык, глотает слова, которые не могут выйти. Актёр без текста. Человек без маски. И в его глазах – тех самых, серых с зелёными вкраплениями, от которых у меня ещё утром шевелился шарик, – было что-то, чего я раньше не видела. Отчаяние. Настоящее, не из сценария, не для камеры. Такое, от которого хочется отвернуться, потому что больно смотреть.

Но я не отвернулась. Хватит отворачиваться.

– Лера, – он произнёс медленно, как будто каждая буква стоила ему усилия. – Я облажался. Снова. Не потому что не дорожу тобой, а потому что всю жизнь решал проблемы единственным способом, который знаю: играл роль. Удобную, безопасную, ту, которую от меня ждут. С Олей – деловой партнёр. С прессой – обаятельный плейбой. С тобой… – он замолчал. – С тобой я пытался быть собой. Но три недели назад мне было страшно. Страшно, что это настоящее. Страшно, что я не справлюсь. И я сделал то, что делаю всегда, когда страшно: надел маску.

– Маска тебя и погубила, – прошептала я.

– Знаю.

Тишина. Тяжёлая, как свинцовое одеяло. За окном голуби, те самые, вечные, неистребимые, ворковали на карнизе, абсолютно наплевав на человеческие драмы. Завидую. Быть голубем – проще: нет контрактов, нет видео, нет пресс-конференций. Ешь, летай, воркуй. Идеальная жизнь.

– Мне позвонили с деканата, – сказала я, и голос был уже не стальным, а каким-то пустым, как квартира после переезда. Все вещи впопыхах вывезли, оставили только голые стены, от которых отдавалось эхо. – Кто-то из журналистов раскопал мою историю. Закрытый проект. Стипендия. Кофейня. Знаешь, что написали? «Нищая студентка продалась актёру за оплату обучения». Продалась, Миша. Как вещь. Как… – я не договорила, потому что горло сжалось, а слова закончились. Не хотелось называть себя представительницей древнейшей профессии.

Его лицо изменилось. Я видела, как краска отхлынула от щёк, как сжались кулаки, как что-то тёмное промелькнуло в глазах – не злость на меня, а злость на мир, на систему, на людей, которые умеют превратить чужую боль в заголовок и не моргнуть.

– Кто написал? – голос стал тихим. Опасно тихим. С теми интонациями, от которых умные люди отступают на шаг.

– Какая разница, кто? – я рассмеялась, и смех вышел таким горьким, что даже голуби притихли. – Кира, не Кира… Неважно. Важно то, что это правда. Технически, правда. Я подписала контракт. За деньги. За оплату учёбы. За Дашины лекарства. Можешь это как-то вырвать из контекста? Нет? Вот и я не могу.

– Лера, ты не продавалась…

– Мне не нужны подачки! – и вот это уже был крик. Настоящий. Без фильтров, без самоконтроля. Крик, который копился недели, месяцы, может, годы, с тех пор, как я научилась молчать и улыбаться, молчать и терпеть, молчать и быть удобной. – Я – не твой проект! Не Олин проект! Не пиар-ход, не «милая девчонка», не «красивая история»! Я – человек, Миша! У меня есть мама, которая сейчас за стеной делает вид, что не слышит, и сестра, которая завтра пойдёт на химиотерапию, и я не могу, не могу позволить, чтобы их жизнь стала чьим-то шоу!

Он молчал. Стоял, опустив руки, и молчал. И в этом молчании было больше правды, чем во всех его словах, потому что слова – его профессия, а молчание… его беззащитность.

– Лера, – наконец произнёс он, и голос был тихий, ломкий, срывающийся. – Я думал… я уже сам не понимаю, что настоящее.

– Может, ничего, – сказала я, и каждое слово падало, как капля в лужу, которая грозила стать озером недопонимания. – Может, ничего из этого не было настоящим. Ни для тебя, ни для меня. Может, мы оба просто играли: ты по привычке, я от отчаяния. И оба заигрались.

– Нет, – он покачал головой. – Не «оба заигрались». Я – да. Я заигрался. Всю жизнь играю. Но ты… ты не играла ни секунды. И именно это… – он сглотнул. – Именно это делает всё ещё хуже.

Он прав. Я не играла. Ни единой секунды. Каждый мой румянец, каждый взгляд, каждое сбивчивое «ну и ладно» были настоящими. Не по контракту – по-настоящему. И вот сейчас эта «настоящесть» стояла между нами, как обвинение: ты был фальшивым рядом с настоящей. И как мне теперь с этим жить?

– Уходи, Миша, – сказала я. Голос был ровный. Пустой, но ровный. Как линия кардиограммы, когда сердце останавливается. – Пожалуйста. Уходи.

– Лера…

– Я не прошу. Я говорю. Уходи. Сейчас. Потому что если ты останешься ещё на минуту, я либо скажу то, о чём пожалею, либо… – я осеклась. Либо прощу. Вот чего я боялась. Не его слов, не видео, не заголовков. А собственной слабости. Способности простить, потому что шарик внутри, этот проклятый шарик, отказывался сдуваться даже сейчас.

Он кивнул. Медленно. Повернулся к двери. Взялся за ручку. Остановился.

– Я не уйду далеко, – сказал, не оборачиваясь. – Ты можешь закрыть дверь, выключить телефон, спрятаться. Но я не уйду далеко.

– Это угроза?

– Это обещание.

Дверь закрылась. Тихо. Без хлопка. Мягко, как закрываются двери, за которыми остаётся что-то незаконченное.

Я слышала его шаги в прихожей. Голос мамы – что-то короткое, неразборчивое. Хлопок входной двери. Тишина.

Потом – Дашины шаги. Быстрые, лёгкие. Дверь моей комнаты приоткрылась.

– Лер?

– Даш.

– Я принесла мороженое. Ванильное. С шоколадной крошкой.

– Откуда ты знала?

– Я всегда знаю, когда нужно мороженое. Это суперспособность. Круче, чем у супергероев.