Страница 31 из 53
Из контекста. Классика. Универсальное оправдание для всех, кто попался. «Это не то, что ты думаешь». «Ты не так поняла». «Видео вырезано». Да, конечно. А ещё луна – это голограмма, и земля плоская. Почему нет?
Я выключила телефон. Не поставила на беззвучный. Выключила. Чёрный экран. Мёртвая тишина. Впервые за месяцы мне не нужно было смотреть на уведомления, отвечать на сообщения, улыбаться в камеру. Свобода. Горькая, удушающая свобода, от которой хотелось выть.
Домой шла пешком. Не потому что автобус не пришёл, а потому что в автобусе люди, а люди – это телефоны, а на телефонах – я. Моё лицо. Моя история. Мой позор. «Золушка, которая оказалась реквизитом». Нет, в автобус мне сейчас нельзя. Пешком. Через дворы, мимо тополей, которые давно облетели и стояли голыми, как правда, которую я отказывалась видеть.
Дома ждала мама. Она уже знала, соседка показала, или в телевизоре мелькнуло, или интернет добрался и до неё. Стояла в прихожей, в фартуке, с тем выражением лица, которое бывает у матерей, когда они видят, что их ребёнку больно, и не могут это исправить, не могут никак помочь.
– Лерочка…
– Мам, не надо, – я подняла руку, и жест вышел резче, чем я хотела. – Пожалуйста. Не сейчас.
Она кивнула. Молча. Отступила. И это молчание было громче любых слов, потому что мама – человек, который всегда знает, что сказать, а когда она молчит, значит, слов нет. Совсем. Даже у неё.
Заперлась в комнате. Легла на кровать. Потолок. Трещинка в штукатурке, которая была похожа на букву «Л». Или на молнию. Сегодня – определённо на молнию.
Даша постучала через полчаса.
– Лер?
– Даш, я в порядке.
– Нет, не в порядке. Я же слышу. У тебя голос, как у сломанного радио.
– Даш…
– Я не буду спрашивать. Просто… я тут. За дверью. Если что.
Тишина. Шаги. Она ушла. Осталась за дверью, как обещала. Тринадцатилетняя девочка, которая караулит свою старшую сестру, потому что у старшей сестры разбилось сердце. Или то, что она считала сердцем. Или то, что было контрактом, замаскированным под сердце. Бог его разберёт на этом этапе.
Лежала долго. Час, может, два. Пялилась в потолок и прокручивала в голове каждый момент. Каждое «доброе утро», каждый смех, каждое прикосновение. Его взгляд в галерее. Его «здесь тепло» в нашей крошечной квартире. Его «это что-то ещё» на кухне, когда кофе убегал. Всё это – что? Репетиция? Импровизация? Отработка навыков перед камерой?
А потом – Кира. Кира, журналистка с вечеринки, которая ещё тогда, месяц назад, смотрела на меня, как змея на мышь: с холодным интересом и предвкушением обеда. «А ты не слишком быстро вошла в элиту?» Вот она, ответ. Вот источник видео. Не нужно быть Шерлоком, чтобы понять: семнадцать секунд, снятых исподтишка в ресторане, – это не случайность. Это охота. Терпеливая, расчётливая. Кира ждала момента, и момент наступил.
Включила телефон. Сорок три пропущенных от Миши. Двенадцать от Ольги. Семь от Ани. Два от неизвестного номера, который, судя по всему, был журналистом, они всегда находят номер, как тараканы находят крошки на кухне: неизбежно и отвратительно.
Сообщения от Миши, просто поток. «Лера, пожалуйста». «Это было до нас. До всего». «Я не это имел в виду». «Позвони мне». «Я еду к тебе». «Лера». «Лера». «Лера». Моё имя, повторённое столько раз, что оно перестало быть именем и стало заклинанием. Бесполезным заклинанием, потому что магия не работает, когда доверие разрушено.
«Я еду к тебе». Это было час назад. Значит, скоро будет здесь. Или уже здесь. Или…
Звонок в дверь.
Мама открыла, я слышала через стену, наша квартира такая тесная, что в ней невозможно иметь секреты, стены пропускают не только звук, но и настроение.
– Наталья Сергеевна, – его голос. Хриплый. Торопливый. Не тот уверенный баритон, которым он давал интервью и покорял зрительные залы. Голос человека, который бежал. Или задыхался. Или то и другое.
– Миша, – мамин голос был ровным, нейтральным, без привычной теплоты. Как стена, которую выстроили за считанные часы. – Она не хочет…
– Я знаю. Но мне нужно объяснить. Пожалуйста.
Пауза. Потом мамины шаги – к моей двери. Тихий стук.
– Лер. Он здесь.
– Я слышу.
– Пустишь?
Я не хотела. Каждая клетка моего тела кричала «нет». Каждый нейрон посылал сигнал: «закройся, спрячься, стань невидимой, как умеешь лучше всего». Но другая часть – та, которая помнила его смех на тёмной лестничной площадке и корицу на подбородке – эта часть тихо, почти неслышно шептала: «выслушай».
– Пусти, – сказала я и тут же пожалела.
Он вошёл. Без торта, без цветов, без пакета с булочками. Мятая куртка, растрёпанные волосы, красные глаза. Не от слёз, Кручинин не из тех, кто плачет на людях, а от недосыпа, стресса и, подозреваю, пары часов в пробке, которую он преодолел на чистом адреналине.
– Лера…
– Закрой дверь, – я сказала это тоном, которого сама от себя не ожидала. Ровным. Холодным. Стальным, будто мне дали кольчугу из хладнокровия – носи, не снимай, иначе порежешься о собственные чувства.
Он закрыл. Мы стояли в моей комнате: он у двери, я у окна. Два метра между нами. Два метра и пропасть.
– Лера, это видео…
– «Да какая любовь, Оль. Это игра», – процитировала я. Каждое слово – как камень, который я бросала не в него, а в пространство между нами, выстраивая стену. – «Девчонка милая, спору нет, но давай не будем путать бизнес и реальность». Я правильно запомнила? Или мне пересмотреть для точности? Весь интернет уже выучил наизусть и прорепостил, так что найти не проблема.
– Это было снято три недели назад, – он заговорил быстро, глотая воздух. – После нашего первого выхода. Оля давила: «Держи дистанцию, это бизнес». И я… я ответил то, что она хотела услышать. Не то, что чувствовал. То, что от меня ждали. Как всегда. Как всю мою чёртову жизнь – говорил то, что ждут, а не то, что чувствую.
– А правда – это что? – голос дрогнул. Предательски, не вовремя, как будто кольчуга дала трещину в самом неудобном месте. – Что, Миша? Какая правда? Что три недели назад ты называл нас «игрой», а потом приходил ко мне домой, ел мамин суп и говорил «здесь тепло»? Что ты смотрел мне в глаза и врал? Профессионально, красиво, убедительно – ещё бы, актёр всё-таки. Лучшая роль в карьере, аплодирую стоя.