Страница 30 из 53
Всё рушится
Обычно я так не делаю, но для этой и следующей глав есть OST’ы, под которые они писались. Возможно, Вам тоже захочется послушать их, чтобы прочувствовать до конца.
OST Елена Ваенга – Шопен;
OST Люся Чеботина – Разве ты любил
Лера
Есть такой момент на американских горках – за секунду до падения. Вагонетка ползёт вверх, медленно, с натужным скрежетом, и ты знаешь, что сейчас будет спуск, но ещё не знаешь, какой. Крутой? Пологий? Смертельный? Ты сидишь, вцепившись в поручень, и единственное, что удерживает от крика – глупая надежда: может, механизм сломается и тебя просто вернут на станцию. Безопасно. Скучно. Без адреналина. Зато живого.
Вот я была на самом верху. Вагонетка замерла. А потом рухнула.
Утро начиналось нормально. Настолько нормально, что в ретроспективе это должно было насторожить. Когда жизнь демонстративно притворяется спокойной, значит, за углом уже стоит сценарист с пачкой драматических поворотов и садистской улыбкой. Но я, наивная душа, ничего не заподозрила. Встала в семь, приготовила Даше завтрак, навела на лице подобие «я-выспалась-и-прекрасно-себя-чувствую» – маска номер три, самая ходовая, и даже напевала себе под нос что-то бодрое. Мама покосилась на меня с подозрением. Напевающая Лера – это как снег в июле: технически возможно, но явный повод для беспокойства.
– Ты чего такая весёлая? – спросила Даша, ковыряя ложкой кашу с видом скептика, которому предложили поверить в чудо.
– Нельзя? – я приподняла бровь.
– Можно. Просто непривычно. Обычно по утрам ты похожа на зомби, которому не долили кофе.
– Спасибо, Даш. Твоя поддержка бесценна. Буквально. Не стоит ни рубля.
Она хихикнула и уткнулась в телефон. Мама разливала чай с тем умиротворённым выражением, которое появилось у неё в последние недели, с тех пор, как в нашей жизни появились деньги по контракту и улыбающийся Михаил Кручинин с тортами и корицей. Мама не знала о контракте. Мама думала, что её старшая дочь, наконец, нашла хорошего парня, и это было одновременно трогательно и мучительно, потому что врать маме – это особый вид преступления, за который даже уголовный кодекс не предусмотрел наказания. Наказание назначает совесть. И она не знает пощады.
Телефон звякнул. Сообщение от Миши: «Доброе утро. Сегодня репетиция на площадке, вернусь поздно. Скучаю». Простое, короткое, и от слова «скучаю» в груди привычно шевельнулся тот самый шарик – глупый, упрямый, отказывающийся сдуваться, несмотря на все мои попытки проткнуть его здравым смыслом.
Я ответила: «Удачи. Не называй режиссёра Максимом в ответ».
Смайлик. Его. Потом мой. Потом тишина. Рабочий день начался.
До обеда всё шло по накатанной. Лекции, конспекты, короткая смена в кофейне, где я уже научилась разливать латте, не обдавая клиентов, прогресс, за который Мишин пиджак мог бы выразить благодарность. Аня забежала на перерыве, протараторила последние сплетни кафедры и умчалась, пообещав позвонить вечером. Всё было нормально. Обычно. Рутинно. И, может быть, именно поэтому я не заметила, как мир начал трескаться.
Первый звоночек прозвенел в два часа дня. Телефон запищал, как раненый воробей, уведомления посыпались лавиной. Я не обратила внимания: после нашего с Мишей «выхода в свет» его фанаты периодически находили мои соцсети и заваливали комментариями: от восторженных до ядовитых. Привыкла. Ну, почти привыкла. К комплиментам от незнакомцев привыкнуть легко, а вот к «она ему не пара, посмотрите на эту серую мышь» – сложнее. Но я училась. Фильтровать, не читать, скроллить мимо. Панцирь из сарказма, дополненный щитом из равнодушия. Полный комплект средневекового рыцаря в эпоху цифрового безумия.
Но в два пятнадцать позвонила Аня. И по её голосу я поняла: это не комплименты и не «серая мышь». Это что-то другое.
– Лер, – Аня говорила быстро, глотая окончания, как делала всегда, когда нервничала, – ты видела?
– Что видела?
– Интернет. Телеграм. Везде. Видео. С Кручининым. Лер, ты должна посмотреть, прежде чем… прежде чем тебе кто-нибудь другой покажет.
Внутри похолодало. Не постепенно, а разом, словно кто-то вылил ведро ледяной воды прямо через горло в грудную клетку. Руки сами потянулись к телефону, пальцы нашли Телеграм, набрали в поиске «Кручинин», и…
Мир остановился.
Видео. Семнадцать секунд. Качество отвратительное – снято явно на телефон, тайком, из-за угла. Ресторан. Приглушённый свет, бокалы, чьи-то руки с маникюром на столе. Голос Миши – его голос, я узнала бы его из тысячи, даже сквозь помехи, даже сквозь шум – произносит:
«Да какая любовь, Оль. Это игра. Ты же знаешь. Красивая история для прессы, не более того. Девчонка милая, спору нет, но давай не будем путать бизнес и реальность».
Семнадцать секунд. Двадцать два слова, которые выпотрошили меня, как рыбу на рынке – быстро, равнодушно, профессионально.
Я перечитала подпись: «Кручинин о своей «любви»: актёр признался, что роман с Валерией Соколовой – пиар-проект. Эксклюзив».
Комментарии. Тысячи. Десятки тысяч. «Бедная девочка, её использовали». «Я так и знала, что это фейк!». «Кручинин – мразь, играл с чувствами обычной девушки». «А она-то, дурочка, поверила». «Лол, Золушка оказалась статисткой в чужом шоу».
Дурочка. Статистка. Поверила.
А ведь поверила. Вот что самое страшное. Поверила, несмотря на контракт, несмотря на здравый смысл, несмотря на все красные флаги, которые я старательно перекрашивала в розовые, потому что так было удобнее. Поверила в его «ты настоящая», в «скучаю», в булочки с корицей, в серые глаза с зелёными крапинками. Поверила, что шарик внутри – это не галлюцинация, а чувство. Поверила, что можно быть увиденной, замеченной, важной – не как функция, а как человек.
Идиотка. Клиническая, как по учебнику, без права переосвидетельствования.
Телефон зазвонил. Миша. Имя на экране мигало, как сигнал тревоги, и я смотрела на него, как заворожённая, не в силах ни ответить, ни сбросить. Восемь гудков. Девять. Десять. Сброс. Тишина. Потом снова звонок. Снова его имя. Снова я не беру. Не могу. Физически не могу поднести телефон к уху и услышать его голос, потому что этот голос – тот самый, который семнадцать секунд назад назвал меня «милой девчонкой» и «красивой историей для прессы».
Сообщение: «Лера, я знаю, что ты видела. Это вырвано из контекста. Пожалуйста, дай мне объяснить. Позвони».