Страница 26 из 53
Мы сидели молча. Мороженое таяло. Телевизор бормотал. За окном шёл дождь – мелкий, нудный, из тех, которые не заканчиваются, а просто становятся частью пейзажа.
– Мам, – сказала я.
– Да?
– Если больно не от него, а от моих мыслей, то, может, мысли не правильные?
– Может, – мама кивнула. – А может, и правильные. Проблема в том, что узнать можно, только попробовав. А пробовать – страшно.
– Страшно, – согласилась я.
– Ну и что? – мама пожала плечами. – Страшно – это нормально. Ненормально – когда не страшно. Тогда, значит, тебе всё равно. А тебе, судя по ложке для супа, не всё равно.
Я рассмеялась. Тихо, через ком в горле, через все мысли и сомнения. Мама обняла меня, и на несколько секунд мне снова было двенадцать, и проблемы решались объятием и «всё будет хорошо».
Михаил
На пятый день после вечеринки я забыл. Нет, не так. Не забыл в классическом смысле – не стёрлось из памяти, не вылетело из головы. Я захлебнулся. Захлебнулся графиком, съёмками, встречами, переговорами, которые навалились разом, словно кто-то открыл шлюз и на меня хлынуло всё, что копилось неделями.
Утром пробы для нового сериала. Режиссёр из тех, которые считают, что актёр должен быть благодарен за возможность работать, и выражает это, заставляя повторять одну сцену двенадцать раз подряд, каждый раз находя новый «нюанс», который нужно «прочувствовать глубже». К обеду я прочувствовал только мигрень.
Днём пресс-конференция по предыдущему фильму, который вышел месяц назад и собрал приличную кассу, что означало: теперь все хотят поговорить о продолжении. Часовой марафон одинаковых вопросов, на которые нужно отвечать так, будто слышишь их впервые. «Михаил, каково работать с Виктором Сергеевичем?» – прекрасно, если не считать того, что он три раза назвал меня Максимом. «Михаил, правда ли, что вы сами выполняли трюки?» – правда, и мои рёбра до сих пор мне за это не благодарны.
Вечером запись рекламного ролика. Парфюм. Стоишь, смотришь в камеру «загадочно и чувственно», брызгаешь на себя одеколон, от которого чихаешь, и делаешь вид, что это лучший момент твоей жизни. Гламурное рабство, не иначе.
И где-то между двенадцатым дублем пробы и одеколоном я вспомнил. Нет. Не «вспомнил». Вспоминают то, что забывают. А я не забывал. Просто... отложил. Встреча с Лерой. Мы договаривались встретиться в семь. Обсудить, не помню что – расписание, следующий выход, чёртов проект, который давно перестал быть проектом. Важно другое: я обещал. А потом не пришёл. Не позвонил. Не написал. Потому что мир засосал меня, как трясина, и когда я, наконец, вынырнул, на часах было одиннадцать тридцать вечера.
Одиннадцать. Тридцать. Четыре с половиной часа опоздания. Это уже не «извини, задержался». Это «ты не была в моих приоритетах, и я даже не удосужился предупредить».
Схватил телефон. Три пропущенных от Леры. Первый в семь пятнадцать. Второй в семь сорок. Третий в восемь двадцать. Потом – тишина. Она перестала звонить. И это было хуже, чем десять пропущенных. Потому что десять – это злость, это «как ты мог», это эмоция, с которой можно работать. А три и тишина – это разочарование. Тихое, окончательное, обкатанное привычкой того, что тебя подводят.
Набрал номер. Один гудок. Два. Три. Четыре. Пять. Автоответчик.
Написал: «Лера, прости. Съёмки затянулись. Я идиот. Позвони, когда сможешь».
«Идиот» – неподходящее слово. Но «бесчувственный кретин, который обещал и не выполнил» не влезало в одно сообщение. Хотя надо было постараться.
Ответ пришёл через двадцать минут. Двадцать минут, за которые я успел пройти по квартире сто двадцать шагов туда и обратно. Мерил специально. Когда нервничаю – считаю. Привычка из детства, когда считал шаги от дома до школы, чтобы не думать о плохом.
«Всё нормально. Спокойной ночи».
Четыре слова. И каждое – как дверь, закрывающаяся мягко, без хлопка, но наглухо. «Всё нормально» – универсальная фраза, которая никогда не значит то, что значит. «Всё нормально» – это «мне больно, но я не буду это обсуждать». «Всё нормально» – это белый флаг, поднятый не в знак капитуляции, а в знак того, что человек устал воевать.
Я сел на пол. Прямо на паркет, прислонившись спиной к дивану. Потолок – белый. Стены – чистые. Тишина – оглушительная.
Что я делаю? Зачем мне всё это: графики, съёмки, одеколон, пресс-конференции, если в конце дня я не могу быть рядом с единственным человеком, рядом с которым мне не нужно играть? Зачем зарабатывать аплодисменты миллионов, если я не могу заслужить одну-единственную улыбку? Ту самую, кривоватую, виноватую, от которой щёки краснеют и мир становится чуть менее невыносимым?
Набрал Олю. Голосовое: «Завтрашнее утреннее интервью перенеси. Мне нужно быть в другом месте».
Ответ: «Миша, это прямой эфир! Его нельзя перенести!»
Я перечитал и отправил: «Тогда отмени».
Три точки. Оля печатала. Долго. Потом:
«Ты серьёзно?»
«Серьёзно».
Пауза. Минута. Две.
«Ладно. Но ты мне за это должен».
Да, Оля. Должен. Всем должен. Всему миру должен. Но завтра утром я буду должен только одному человеку, и этот долг – важнее любого прямого эфира.
Лера
Утром следующего дня позвонил Михаил. Я смотрела на экран добрых десять секунд, как на бомбу с обратным отсчётом. Взяла трубку на одиннадцатой, потому что на двенадцатой он бы сбросил, и я бы потом злилась на себя за нерешительность.
– Привет, – его голос звучал хрипловато. Не выспался. – Можем поговорить?
– Уже говорим, – ответила я, стараясь, чтобы голос был ровным. Получалось средне. Где-то на уровне «я-держусь-но-ещё-одно-лишнее-слово-и-плотину-прорвёт».
– Не по телефону. Можно я приеду?
Пауза. Длинная, как очередь в поликлинику.
– Приезжай, – сказала я и положила трубку, пока не передумала.
Он приехал через час. Без костюма, без маски, без арсенала из красивых слов. Джинсы, мятая футболка, круги под глазами и пакет с чем-то, из которого пахло корицей. Я открыла дверь и поняла, что злиться на него в таком виде, всё равно, что злиться на промокшего под дождём щенка. Технически возможно, морально – невыносимо.
– Это тебе. И маме. И Даше, – он протянул пакет. – Булочки с корицей. Из той пекарни, про которую ты рассказывала.
– Ты запомнил?
– Я запоминаю всё, что связано с тобой.
Я взяла пакет. Руки не дрожали. Прогресс.