По ошибке – не по любви?

Вернулся в зал. Кира, разумеется, никуда не делась. Стояла у барной стойки, потягивала коктейль и выглядела довольной, как кошка, опрокинувшая аквариум. Рыбки умирают от удушья, вода на полу, хозяин в панике. Красота.

Я подошёл. Не потому что хотел, а потому что нужно было сказать. Один раз. Чётко.

– Кира.

– Миш? – она повернулась с невинным выражением. Артистка. Не хуже меня. – Что-то случилось?

– Ты знаешь, что случилось. И ты знаешь, зачем это сделала. Это последний раз. Следующий – через моих адвокатов.

Улыбка чуть дрогнула. Секунда. Полторы. Потом вернулась на место, как маска, приклеенная суперклеем.

– Миш, ты драматизируешь. Я просто...

– Ты просто ничто, – я наклонился чуть ближе, понизив голос. – Запомни: то, что ты делаешь, это не журналистика. Это мелкая, расчётливая подлость. И если ты думаешь, что это будет сходить тебе с рук вечно, то ты ошибаешься.

Развернулся и ушёл. Руки дрожали. От злости, не от страха. Злость – это хорошо. Злость – это топливо. Страх тебя парализует, а злость двигает.

Вот только двигала она не туда. Не к Лере, не к решению проблемы, а в пустую квартиру, где потолок – белый, стены – чистые, и никому не тепло.

Позвонил Оле. Она ответила на втором гудке, потому что Оля всегда отвечает на втором – первый ей нужен, чтобы нахмуриться.

– Стрельцова? – спросила она вместо «алло».

– Стрельцова, – подтвердил я.

– Видела сториз. «Золушка покидает бал без принца». Двести пятьдесят тысяч просмотров.

– Оль, мне сейчас не до цифр.

Пауза. Оля молчала, и в этом молчании я услышал нечто непривычное – не расчёт, не стратегию, а что-то похожее на понимание. Или на жалость. С Олей тоже сложно отличить.

– Миш, – она вздохнула. – Ты же понимаешь, что это осложняет всё?

– Понимаю.

– И что Лера сейчас, скорее всего, сидит дома и думает, что ты врал ей с самого начала?

– Понимаю.

– И что, если мы это не выправим, проект развалится?

«Проект». Опять «проект». Слово, которое ещё месяц назад было для меня рабочим термином, а теперь скребло по нервам, как вилка по тарелке.

– Оль, можно один вопрос?

– Ну?

– А если это уже не проект?

Тишина. Долгая. Такая, что я слышал, как она моргает. Или мне так казалось.

– Миша, – наконец произнесла она, и в её голосе не было ни раздражения, ни паники, ни «я-же-говорила». Была усталость. Наша общая, многолетняя, въевшаяся. – Если это уже не проект, то ты вляпался.

– Знаю.

– И я ничем не могу помочь.

– Тоже знаю.

– Тогда зачем звонишь?

– Потому что больше некому, – сказал я. Тихо. Честно. И положил трубку.

Квартира встретила звенящей пустотой. Фальшкамин, дизайнерская кладка, панорамные окна. Всё на месте. Всё, кроме смысла.

Лёг на диван. Написал Лере: «Ты доехала?» Получил ответ: «Доехала». Одно слово. Без смайликов. Без «спокойной ночи». Расстояние в символах – семь букв. Расстояние по ощущениям – примерно от Земли до Марса. Без возможности пересадки.

Лера

Следующие четыре дня были странными. Михаил не давил. Не звонил каждый час, не заваливал сообщениями, не устраивал романтических жестов с доставкой цветов к подъезду, как сделал бы любой герой мелодрамы, озабоченный тем, чтобы вернуть девушку. Он писал раз в день. Коротко. По-деловому. «Завтра съёмки, меня не будет на связи до вечера». «Оля прислала расписание на следующую неделю». «Кира пока затихла, адвокаты поговорили с её редакцией». Сухие факты. Информационные бюллетени. Ни слова о том вечере, ни слова о гардеробе, ни слова о «покалывании в пальцах», от которого я не могла заснуть уже четвёртую ночь.

И вот что странно: чем меньше он давил, тем больше я о нём думала. Противоречие? Безусловно. Логика? Никакой. Человеческая психология – штука, которую не впихнёшь в формулу, как бы ни старалась, а я старалась. Лежала ночами, считала плюсы и минусы, строила графики «за» и «против» на воображаемой доске, и каждый раз получалось одно и то же: минусов объективно больше, но один-единственный плюс перевешивал их все. Плюс, который нельзя было измерить, взвесить, записать в таблицу. Плюс, который называется «мне с ним хорошо, и я не хочу, чтобы это заканчивалось».

Мама, конечно, всё видела. Мама вообще видит всё. У неё встроенный радар на дочерние переживания, работающий точнее любого МРТ.

– Ты поссорилась с Михаилом, – сказала она вечером четвёртого дня. Не спросила. Констатировала. Мы сидели на кухне, Даша делала уроки в комнате, телевизор бормотал что-то про погоду.

– С чего ты взяла?

– С того, что ты третий день ешь мороженое из банки ложкой для супа.

Я посмотрела на ложку в своей руке. Действительно. Столовая. Для супа. Из банки пломбира. Классический симптом.

– Мы не поссорились, – соврала я. Неубедительно. Мама даже бровью не повела.

– Ты не хихикаешь в подушку. Не проверяешь телефон каждые три минуты. И ешь мороженое ложкой для супа. Лер, я, может, университетов не кончала, но эту любовную арифметику знаю.

Я уткнулась носом в пломбир и промолчала. Потому что если начну рассказывать, то расплачусь. А плакать при маме – это давать ей повод волноваться ещё сильнее, а она и без того волнуется так, что иногда мне кажется: если бы тревогу можно было конвертировать в электричество, наша мама освещала бы весь район.

– Лерочка, – мама села рядом и положила руку на мою. Её рука – тёплая, шершавая, пахнущая корицей. – Я не знаю, что между вами происходит. Да и это не моё дело. Но я знаю одну вещь: если человек делает тебе больно – надо уходить. А если больно не от него, а от собственных мыслей, – разберись сначала с мыслями. Не с человеком.

Мудрость. Чистая, концентрированная, как тот эспрессо, который я когда-то пролила на дизайнерский пиджак и с которого всё началось.

– Мам, а как ты разбиралась со своими мыслями? Ну, тогда... с папой?

Мама замолчала. Вопрос о папе был сложным, словно ступить на минное поле: мы обе знали, где мины, и обходили их годами. Но сегодня, видимо, мне нужно было наступить.

– Никак, – она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: и боль, и нежность, и время, которое лечит, но оставляет шрамы. – Я не разобралась. Я просто жила дальше. С тобой. С Дашей. И каждый день решала одну маленькую задачку: не как быть счастливой, а как сделать так, чтобы мои дети не заметили, что мне плохо.

– Мы замечали, – прошептала я.

– Знаю, – она погладила мою руку. – Дети всегда замечают. Но хотя бы делают вид, что это не так. И за это им спасибо.