Страница 24 из 53
Я посмотрела на Михаила. Он смотрел на Киру, и в его глазах было что-то, чего я раньше не замечала. Не злость. Хуже. Усталость. Та глубокая, многослойная усталость, когда человек устал не физически, а от бесконечного вранья вокруг, от необходимости оправдываться за то, чего не делал, объяснять то, что не нуждается в объяснениях.
Или делал?
Мысль мелькнула – гадкая, нежеланная, как таракан на белой скатерти. Я попыталась её прихлопнуть, но она оказалась быстрее.
– Кира, – Михаил произнёс её имя тихо. Угрожающе тихо. Тем тоном, от которого умные люди делают шаг назад. Кира, к её чести, не отступила. Или к её глупости, вопрос интерпретации. – Ты прекрасно знаешь, что это бред. И ты прекрасно знаешь, зачем сейчас его говоришь.
– Я? – она округлила глаза. Невинность, нарисованная масляными красками поверх хищной ухмылки. – Я просто общаюсь. Мы же все здесь друзья?
– Мы здесь не друзья, – отрезал Михаил. – Мы на вечеринке. Разница – как между театром и реальной жизнью.
– Ой, тебе ли не знать разницу, – Кира улыбнулась, и в этой улыбке было столько яда, что хватило бы отравить небольшой аквариум. – Ты же профессионал, Миш. Играешь и на сцене, и за её пределами.
Она повернулась ко мне. Последний удар. Контрольный.
– Лерочка, ты ведь тоже это чувствуешь, правда? Что иногда сложно отличить, где Миша настоящий, а где – нет?
Я открыла рот. И закрыла. И снова открыла. Как рыба. Та самая, с космического панно.
Проблема была в том, что Кира попала в точку. Не в ту точку, в которую целилась – она хотела поссорить нас, вбить клин, расшатать конструкцию. Но попала в другую: в мой собственный страх, затаившийся в самом тёмном углу сознания, куда я предпочитала не заглядывать. Страх, что всё это – игра. Что его «ты очень смелая» – реплика. Что его «более чем достаточно» – импровизация. Что шарик внутри моей груди – единственная настоящая вещь во всей этой истории, а всё остальное декорации, которые разберут после финального акта.
– Извините. С меня на сегодня достаточно. Увидимся позже, – сказала я и, не договорив, развернулась и пошла к выходу. Быстро. Не оглядываясь. Потому что если бы оглянулась, то увидела бы его лицо, и, может быть, на нём было бы что-то, что заставило бы меня остаться. А мне нужно было уйти. Уйти, чтобы подумать. Чтобы вспомнить, кто я без изумрудного платья, без фотовспышек и без его руки на пояснице.
– Лера! – его голос догнал меня у гардероба. Рука на плече. Развернул. – Куда ты?
– Домой.
– Из-за Киры? Лера, она это специально, она...
– Я знаю, что специально, – мой голос дрогнул, и я разозлилась на себя за эту дрожь сильнее, чем на Киру за её слова. – Но это не значит, что она не права.
– В чём?
– В том, что иногда сложно отличить. – Я посмотрела ему в глаза. Серые. С зелёными вкраплениями. «Гипнотические», как писали в интернете. Честные, как я их называла. Но были ли они честными? Или я просто очень хотела так думать? – Миш, ты – актёр. Это твоя профессия. Ты умеешь делать так, чтобы люди верили. А я... я не умею не верить. И это пугает.
Он молчал. Долго. Гардеробщица за стойкой тактично делала вид, что протирает вешалки, хотя было очевидно, что она слушала наш разговор с большим интересом, чем любой подкаст.
– Лера, – наконец произнёс он, и голос его звучал иначе. Не тот уверенный, мягкий баритон, к которому я привыкла. Глуше. Тише. Как будто слова проходили через фильтр, снимающий все наслоения, все роли, все маски, оставляя только суть. – Я не знаю, как доказать тебе, что это не игра. Потому что любое доказательство ты можешь принять за очередную роль. Это замкнутый круг. Но я скажу одну вещь: мне не по контракту тепло рядом с тобой. Это нигде не прописано. Ни в одном пункте Олиного договора нет строчки «испытывать покалывание в пальцах, когда она берёт тебя за руку». Нет строчки «думать о ней в три часа ночи». Нет строчки «злиться на себя за то, что не можешь перестать думать». Этого нет в контракте, Лера. Это за его пределами.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь гардероб. Гардеробщица перестала протирать вешалки.
– Мне нужно подумать, – прошептала я. Потому что думать – это единственное, что я умею, когда чувства захлёстывают через край.
– Подумай, – он кивнул. – Только не убегай в себя надолго. Ладно?
Я не ответила. Забрала пальто и вышла на улицу, где холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина – отрезвляющая, нужная. Москва шумела, равнодушная к моим маленьким драмам. Фонари горели жёлтым, машины гудели, где-то хохотала компания подростков. Мир продолжался, как ни в чём не бывало. Потому что миру, в общем-то, нет дела до девушки, которая стоит на тротуаре в вечернем платье и пальто, не попадая пальцами в кнопки телефона, чтобы вызвать такси.
Пальцы тряслись. От холода или от всего остального, кто разберёт.
В такси я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Кирины слова крутились в голове, как заевшая пластинка: «Где Миша настоящий, а где нет?» И мои собственные, которые были хуже: «А если нигде? А если он настоящий только с собой наедине, а всё, что между нами, – черновик очередного сценария?»
Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила: «Ты доехала?»
Короткое. Без оправданий, без объяснений, без давления. Просто – «ты доехала?». И в этих двух словах было больше заботы, чем во всех речах главных героев мелодрам. Или это снова мой мозг, который подкидывал интерпретации, не имеющие отношения к реальности?
«Доехала», – написала я. Одно слово. Точка. Без смайликов, без «спокойной ночи», без ничего. Потому что «ничего» – это всё, что я могла предложить прямо сейчас. Пустоту, в которой металась, как птица, влетевшая в закрытую комнату и не находящая окна.
Михаил
Она ушла. Ушла, а я остался стоять в гардеробе, как идиот в дорогом костюме, с пустым выражением лица и руками, которые ещё помнили тепло её плеч. Гардеробщица смотрела на меня с сочувствием. Или с любопытством. С расстояния сложно отличить.
Первым порывом было поехать за ней. Догнать, объяснить, убедить. Я умею убеждать. Это моя чёртова профессия. Но в этом-то и проблема: если я поеду за ней и скажу правильные слова, красивые слова, выверенные до запятой, она решит, что это очередная роль. И будет... нет, не права. Но у неё будут основания так думать. А основания – это хуже правоты. Основания – это когда ты не можешь доказать обратное, потому что сама структура доказательства подрывает его достоверность.