Страница 27 из 53
– Проходи, – отступила в сторону, и он вошёл. В нашу тесную прихожую, где его макушка почти задевала люстру, где на полу стояли Дашины кроссовки, мамины тапочки и мои убитые кеды, и всё это великолепие было категорически несовместимо с человеком, чьё лицо красовалось на билбордах.
Мы сели на кухне. Мама была на работе, Даша на процедурах. Пустая квартира. Тикающие часы. Запах корицы из пакета и кофе, который я поставила варить на автомате, потому что варить кофе – это мой способ занять руки, когда не знаю, куда деть мысли.
– Лера, – начал он. – Вчера... то есть позавчера... чёрт. – Он провёл рукой по волосам. Жест, который я видела десятки раз: так он делал, когда не мог подобрать слова. Актёр, теряющийся перед словами. Оксюморон. – Я облажался. Без оправданий. Просто облажался.
– Да.
– Съёмки затянулись, но это не причина. Причина в том, что я позволил им затянуться. Позволил графику решать за меня, что важно, а что подождёт. А ты – не то, что может подождать. Ты не пункт в расписании между пробами и рекламой парфюма.
Я молчала. Кофе булькал на плите. Часы тикали. За окном голуби устроили какой-то слёт на карнизе и ворковали так громко, будто обсуждали последние новости их моей жизни.
– Для тебя всё это просто пиар? – вопрос вырвался, как пробка из бутылки – с хлопком, неожиданно, больно. – Вечеринки, интервью, фотографии... Я в этом просто функция? Галочка в плане Оли?
– Нет, – он ответил сразу. Без паузы. Без «дай подумать». – Но я понимаю, почему ты так думаешь. Потому что я дал тебе повод. Не вчера – раньше. С самого начала. Потому что начиналось всё именно так: план, контракт, функция. И я не могу перемотать время назад и начать иначе. Но я могу сказать, что сейчас... сейчас всё другое.
– Я устала жить ради фотоотчётов, – тихо сказала я. И сама удивилась, как точно это звучало. Не про его фотоотчёты – про свои. Про мою жизнь, в которой я всегда была функцией: дочка-помощница для мамы, старшая сестра для Даши, отличница для преподавателей, выручалочка для менеджера кофейни. Функция. Всегда функция. И вот когда, наконец, кто-то предложил мне быть чем-то большим – даже это оказалось ролью. Контрактом. Проектом.
– Зачем ты позвал меня в свою жизнь? – добавила я, и голос таки сломался. Треснул, как тонкий лёд. Не слёзы – нет, я не плакала. Просто голос решил, что больше не будет притворяться.
Михаил встал. Сделал два шага ко мне. Сел на корточки перед моим стулом, так что его глаза оказались на уровне моих. Серые. С зелёными вкраплениями. Близко. Слишком близко для «проекта». Слишком близко для «контракта». В самый раз для чего-то, чему я боялась давать имя.
– Потому что в моей жизни, – он заговорил медленно, подбирая каждое слово, как сапёр, обезвреживающий мину, – не было ничего настоящего. Ни-че-го. Ни одного человека, который бы злился на меня не за образ, а за поступок. Не за фото в прессе, а за забытую встречу. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты злишься на меня настоящего. Не на актёра Кручинина. На Мишу. И это... – он запнулся, сглотнул, – это самое ценное, что у меня есть.
Ну, всё. Плотину прорвало. Не слёзы, нет, я по-прежнему не плакала, потому что плакать – это сдаваться, а я ещё не решила, сдаюсь я или нет. Прорвало другое: ту стену, которую я строила четыре дня из обиды, сомнений и мороженого, съеденного ложкой для супа. Стена рухнула, как декорация после спектакля, и за ней обнаружилось то, что я прятала: я скучала. Отчаянно, глупо, безрассудно. Не по «проекту». По нему.
– Ты – невозможный человек, – сказала я.
– Знаю.
– И ты не можешь просто покупать булочки с корицей и думать, что это всё решает.
– Не думаю. Но на голодный желудок сложнее мириться.
Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, надломленно, но рассмеялась. Он улыбнулся в ответ, той самой полуулыбкой, от которой шарик внутри поднимался выше.
– Миша, – сказала я. Умышленно «Миша», не «Михаил». – Я не прошу многого. Просто... будь честным. Не играй со мной. Если это всё – контракт, и только контракт, скажи. Я пойму. Переживу. Но если это что-то ещё, скажи тоже. Только правду. Ладно?
Он долго молчал. Так долго, что кофе на плите начал убегать, и я вскочила спасать турку, а когда вернулась к столу, он стоял у окна и смотрел во двор, где голуби закончили свой конгресс и разлетелись по делам.
– Это что-то ещё, – сказал он, не поворачиваясь. – Я пока не знаю, что именно. Но это не контракт. И не игра. Это... я разберусь. Дай мне время.
– Время – единственное, чего у меня в избытке, – сказала я. Хотя это была ложь. Времени не было ни у кого. Но прозвучало красиво, и на этот раз я решила не одёргивать себя за желание быть красивой.
Он повернулся. Улыбнулся. Не широко, не на камеру, еле заметно, уголком рта. Настоящая улыбка. Та, которая стоит дороже любого контракта.
– Булочки будешь? – спросила я.
– Буду, – ответил он.
Мы сели за стол, разломили тёплые булочки с корицей и молча ели, запивая кофе. За окном Москва жила своей жизнью, а мы – своей. Маленькой, негромкой, с крошками на столе и каплей корицы на его подбородке, которую я заметила, но ничего не сказала и не сделала. Пусть будет. Корица ему шла.
Лера
Идею с концертом подбросила Даша. Она сидела на моей кровати, болтая ногами, после последней серии процедур она выглядела бледнее обычного, но глаза горели так, что хватило бы осветить стадион.
– Лер, в нашем центре благотворительный вечер. Для пациентов и их семей. Будут выступления, можно спеть или стихи прочитать. Ты же читала стихи на школьных вечерах?
– Это было десять лет назад, Даш. И я читала Барто. «Уронили мишку на пол». Вряд ли это уместно для онкоцентра.
– Но ты же что-нибудь напишешь? Или расскажешь? Ты же умная, – Даша сказала «умная» с такой абсолютной верой, с какой дети говорят о вещах, которые для них не подлежат сомнению. Земля круглая. Сахар сладкий. Лера умная. Аксиомы.
– Даш, я не выступаю перед людьми. Я – та, которая сидит в последнем ряду и хлопает.
– А может, пора пересесть в первый?
Дерзкая мелочь. Мудрая дерзкая мелочь.
Я думала об этом три дня. Думала, стоя за стойкой в кофейне, разливая латте и капучино. Думала, сидя на лекциях, которые продолжались, несмотря на закрытый проект. Думала ночью, глядя в потолок, на котором трещинка в штукатурке напоминала букву «Л». Или «V». Или знак вопроса – зависело от угла.