Страница 9 из 25
Глава 5. Танцы на лезвии бритвы
Внутренний телефон на моём столе трезвонит ровно в десять утра, и я даже не вздрагиваю.
Знаю, кто это. Точнее, по чью душу этот звонок.
— Варвара Алексеевна… — высокий голос Светочки, нашего лучшего массажиста, дрожит так,
будто она только что вышла из клетки с голодным тигром. — Этот новый пациент… он совершенно
невыносим! Заявляет, что у меня «руки как у варёной медузы», и что он не позволит себя
«гладить, как породистого щенка». А когда я попыталась усилить нажим, он просто… просто
рассмеялся мне в лицо! Приказал прислать кого-то, кто не боится сломать ноготок.
Закрываю глаза и, тяжело вздыхая, тру переносицу. Бумага шуршит под моими локтями,
напоминая о стопке неразобранных отчётов, но я уже понимаю: сегодня на это времени не
останется.
— Иди отдохни, Свет. Выпей чаю с мятой. Я сама им займусь.
Положив трубку, встаю и накидываю халат. В кабинете душно, и я открываю окно, впуская
свежий весенний воздух, а потом с сожалением смотрю на свой утренний кофе, который успел
превратиться в холодную бурую жижу. Вылив его, подхожу к высокому зеркалу в углу, чтобы
поправить волосы, и замираю.
Из отражения на меня смотрит женщина с яркими, лихорадочно блестящими глазами и… улыбкой.
Широкой, торжествующей улыбкой, которую я даже не осознавала.
— Дура, — шепчу своему отражению, и улыбка мгновенно сползает с губ.
Сурово смотрю на себя и с размаху хлопаю ладонями по щекам. Кожу обжигает, в ушах звенит,
зато немного прихожу в себя.
— Не размякай, Белова. Слышишь? Не смей таять от его взгляда. Там стали больше, чем в
бронепоезде! Генералу просто скучно. Заперт в четырёх стенах, лишён власти, нормальной еды и
движения. Ты для него — единственное развлечение. Мягкая игрушка, которую можно подразнить.
Если дашь слабину, этот мужчина снова назовёт тебя «балластом». Он не помнит ту встречу пять
лет назад, забудет и эту. Ты для него лишь эпизод, не больше.
Помогает. Я поправляю рыжую косу, туго перехваченную резинкой, и решительно выхожу из
кабинета. Сунув руки в карманы, неторопливо иду по коридору, с улыбкой здороваясь с
пациентами и персоналом.
В кабинете массажа моё сердце начинает биться чаще, но это не из-за присутствия генерала, а
из-за тяжёлого запаха масел, витающих в воздухе. Пахнет горьким миндалём и свежестью
эвкалипта.
Даниил Воронов уже лежит на кушетке, накрытый до поясницы белой махровой простынёй. Его
спина — огромный, бугристый материк из шрамов и перекатывающихся под кожей мышц. В свете
настольной лампы кожа кажется бронзовой.
— Светочка показалась для вас слишком нежной? — заговариваю ещё у двери, стараясь, чтобы
голос звучал максимально официально.
Воронов не двигается, лишь его плечи чуть напрягаются.
— Светочка была слишком напугана, — глухо отзывается он. Сильный мужской бас в закрытом
пространстве гудит, как работающий трансформатор. — А мне не нужна жалость, доктор. Мне
нужно, чтобы кто-то пробил бетон, в который превратилось моё тело.
Я подхожу к стеллажу и беру флакон с маслом арники. Крышка открывается с сухим щелчком.
Выливаю немного густой, липкой жидкости в руки и начинаю их растирать. Звук трущихся друг о
друга ладоней заполняет тишину кабинета. «Шурх-шурх».
— Пожёстче хотите? — подхожу к кушетке и встаю у изголовья. — Будет вам жёстче, генерал.
Только потом не жалуйтесь.
Опускаю разогретые ладони на его трапециевидные мышцы и невольно вздрагиваю. Тело под моими
пальцами кажется раскалённым. Делаю первое движение — жёсткое, глубокое, буквально вдавливая
ладони в плоть, — и мои колени предательски подгибаются. Под кожей Воронова пульсирует такая
мощь, такая первобытная энергия, что меня бросает в дрожь.
— Сильнее, — сквозь зубы приказывает генерал и, вжимаясь лицом в отверстие кушетки, хрипит:
— Не смей меня жалеть.
Стискиваю зубы. Сам напросился!
Давлю всем своим немалым весом, вкладывая старую закостеневшую обиду за «массаж пяток» и
своё жгучее желание доказать этому непробиваемому типу, что я настоящий профессионал.
Костяшки пальцев с силой проходят вдоль его позвоночника, там, где выпирают позвонки, где
костный мозоль сковал его волю. Слышу, как тихо поскрипывают под моими руками напряжённые
сухожилия.
— Приготовьтесь, Даниил Викторович, — с жаром выдыхаю я. — Завтра каждое движение будет
приносить вам страдание!
От напряжения на моём лбу выступает пот, одна капелька скатывается по виску и падает прямо
ему на лопатку. Мужчина вздрагивает всем телом, и я замираю:
— Может, хватит на сегодня?
— Ещё… — Воронов издаёт звук, который кажется чем-то средним между стоном и рычанием. — Ты…
оказывается, кое-что умеешь… Барби.
Молчу, сосредоточившись на его пояснице. Мои пальцы работают как поршни, выискивая болевые
точки и разминая зажимы. Но чем жёстче я становлюсь, тем сильнее меня «ведёт». Сладкий
аромат масла и пряный запах разогретого мужского тела туманят голову.
Кончики пальцев покалывает, а по телу разливается приятный, тягучий жар. Вижу, как от моих
прикосновений на загорелой коже генерала расцветают красные пятна, как вздуваются вены на
его руках, вцепившихся в края кушетки, как белеют костяшки пальцев.
— Больно? — спрашиваю, и голос вдруг срывается на шёпот.
Воронов резко поворачивает голову и бросает на меня взгляд — обжигающий, затянутый дымкой,
пробирающий до костей.
— Это приятная боль, Варя. Самая приятная за последние пять лет.
И вдруг перехватывает мою руку. Его ладонь, огромная и горячая, стискивает моё запястье,
будто кандалы. Замираю, и перехватывает дыхание. В тишине кабинета слышно, как настойчиво
тикают часы на стене, отсчитывая секунды моего плена.
— Отпустите, — пытаюсь освободиться, но генерал держит цепко.
— Чего так боишься, доктор? — Воронов смотрит на меня снизу вверх, и в этом ракурсе его
лицо кажется ещё более хищным. — Боишься, что я увижу, как покраснели твои щёки и дрожат
руки?
Резко вырываю руку, чувствуя, как на коже остаётся пылающий след от его пальцев. Сердце
колотится в горле, ноги окончательно превращаются в вату, но я упрямо качаю головой и
отвечаю ледяным тоном: