Страница 22 из 25
пояснице тупо ноет после моего «рекорда» на тренажёре. Но когда вижу её — сидящую на краешке
кровати, боль отступает. Адреналин, смешанный с какой-то детской, почти забытой нежностью,
бьёт в кровь похлеще любого допинга.
Тот поцелуй... Он до сих пор горит на моих губах. Это не было жестом отчаяния. Для меня это
стало личной победой, важнее всех генеральских звёзд. Я доказал себе — в первую очередь
себе, — что даже в инвалидном кресле я всё ещё мужчина. Я значим и способен добиться
ответных чувств от женщины, которая мне нравится.
Варя замечает, что я проснулся, и вздрагивает. Нервно поправляет халат и тут же тянется к
тумбочке.
— Проснулся, герой? — её голос тихий, без тени ледяных ноток, которые звучали все эти дни.
Я смотрю на неё и чувствую, как внутри расслабляется тугой узел, который я затягивал
последние дни. Всё, хватит. Война закончена. Мне больше не нужно язвить, не нужно
провоцировать Варю, чтобы увидеть её настоящие эмоции. Барьеры пали, и я наконец-то могу
просто быть собой.
— Проснулся, — хрипло отвечаю я и пробую улыбнуться. — Долго был в отключке?
— Достаточно, чтобы я успела сойти с ума, — она достаёт из бумажного пакета треугольный
кусок пиццы, и по палате тут же разносится божественный, грешный запах базилика, пеперони и
расплавленного сыра. — Держи. Тебе сейчас нужны углеводы. Только никому не говори, это же
нарушение диеты.
Принимаю еду из её рук, наши пальцы на мгновение соприкасаются, и по руке проходит знакомый
электрический разряд. Пицца на вкус — как сама жизнь. Тягучий сыр, острое мясо, хрустящая
корочка.
— Вкусно, Варя. Невероятно вкусно, — ем, не сводя с неё глаз. — Но ты вкуснее.
Варя смотрит на меня в ответ, и в свете ночника я замечаю, как блестят её глаза, но не от
радости. В уголках скапливается влага, и вот одна слеза — тяжёлая, прозрачная — скатывается
по её щеке.
— Эй, ты чего? — я откладываю кусок на салфетку и тянусь к ней, перехватывая руку. — Варя,
ну ты чего? Живой я, видишь? Чуть-чуть не рассчитал силы, с кем не бывает.
Но её прорывает. Варя всхлипывает, закрывает лицо свободной рукой, и плечи её начинают
мелко дрожать.
— Даниил... какой же ты... — вскочив, она захлёбывается словами. — Я ведь всё это время...
все эти пять лет... я тебя так ненавидела. За ту фразу на Чегете. За «лишний балласт».
Каждое утро просыпалась и думала, как ты мог тогда проигнорировать меня и так легко
перечеркнуть мою профессию, ранить мою гордость... Я так обижалась, Даня. И работала как
проклятая, чтобы доказать, что я настоящий врач!..
Слушаю её, и моё сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Её плач ранит мне
сердце, и я чувствую её боль как свою собственную. А ещё осознаю, что симпатичная
«Апельсинка», которая своим ярким жизнерадостным пуховиком придала мне сил сражаться дальше,
и была моей Варенькой.
А я её не узнал, хотя слово «балласт» царапало слух.
— Варя, послушай меня... — тяну её на себя, заставляя снова сесть на край кровати. —
Посмотри на меня.
Варя поднимает заплаканное лицо. Кончик носа покраснел, ресницы слиплись, и теперь я не
понимаю, как не узнал ту отважную девушку. Что тогда, что сейчас она кажется мне самой
красивой женщиной в мире.
— Я никогда не считал тебя балластом. Никогда. Тот день... Ты была такой яркой! Такой
дерзкой и настойчивой… Почти залезла в вертолёт без разрешения. Но лететь с нами было
опасно, и тебе стоило дождаться спасателей. Понимаешь?
Поглаживаю её по руке, понимая, что сейчас наступает момент полной честности. Не терплю
двусмысленности, а сейчас в воздухе висит слишком много недосказанного. И я не хочу, чтобы
Варя любила «героя» из рассказов сослуживцев, а хочу, чтобы она видела меня настоящего, со
всеми достоинствами и недостатками.
— Вот я и наговорил тебе всякого, чтобы остановить отважную девушку-врача. Что сейчас, что
тогда ты была настоящей Валькирией! И это мне в тебе очень нравится, Варенька.
Она прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как её слёзы капают на мою футболку. Но
теперь это были слёзы счастья.