Сдавайся, пышка!

Глава 11. Другая сторона правды

В коридоре непривычно тихо, но в моей голове всё ещё гремит канонада. Губы горят — я всё

ещё чувствую на них вкус Даниила, а ладонь будто покалывает от его недавнего рукопожатия. Я

буквально парю над полом, направляясь к своему кабинету, и каждый шаг кажется невесомым,

будто я сменила рабочие туфли на балетные тапочки.

Я переступила через свою гордость. Растоптала её, сожгла на этом безумном поцелуе. И, Боже

мой, как же мне от этого легко! Я проиграла эту войну, сдала все бастионы, но чувствую себя

триумфатором, въезжающим в город на золотой колеснице. Пятилетняя обида, которую я бережно

берегла, как старую мозоль, вдруг исчезла. Растворилась. Оказалось, что прощать — это не

слабость, а просто возможность наконец-то начать дышать полной грудью.

Оставив Воронова отсыпаться под присмотром Семёна, я запираюсь в кабинете. Запах бумаги,

антисептика и жасминового чая немного приводит меня в себя. Сажусь в кресло, смотрю на

стопку историй болезни и ловлю себя на том, что улыбаюсь. В голове уже зреет план

преступления: дождусь вечернего обхода, а потом тайком пронесу Воронову в палату кусок

пиццы. Самой вредной, с пеперони и тягучим сыром. Генерал это заслужил.

Мечты о пицце прерывает резкий, бесцеремонный стук. Дверь распахивается, едва не слетая с

петель, и в кабинет буквально влетает мужчина в полевой форме вместе с запахом улицы, дождя

и крепкого табака. Лицо красное, на лбу — крупные капли пота.

— Доктор Белова? — едва переводя дух, рявкает он. — Майор Ковальчук. Слышал, генералу хуже?

Что случилось? Опять откат?

Поднимаюсь, стараясь сохранять профессиональное спокойствие, хотя сердце всё ещё делает

кульбиты.

— Успокойтесь, майор. Присядьте, — указываю на стул с потёртой обивкой. — Даниил Викторович

просто… немного переусердствовал на тренажёрах. Болевой шок и переутомление. Сейчас он спит,

показатели в норме. Это не рецидив, это обычное человеческое упрямство.

Ковальчук шумно выдыхает, стаскивает фуражку и вытирает лоб тыльной стороной ладони.

Металлический звук его пряжки на ремне кажется в тишине кабинета слишком громким.

— Уф… Слава богу. А то мы тут уже на уши всё управление подняли. Медведь совсем себя не

жалеет. Ох, простите, это его позывной…

Майор вдруг замолкает, прищуривается и начинает пристально меня разглядывать. Я невольно

поправляю воротничок халата, чувствуя себя неуютно под этим рентгеновским взглядом.

— Послушайте, доктор… А мы с вами раньше не встречались? Приэльбрусье. Гора Чегет, кажется?

Там ещё лавина сошла внезапно, полсклона накрыло. Вы там не были случайно?

Замираю, и в памяти всплывает пронзительный холод, хруст снега и серый туман, скрывший всё

небо.

— Была, — отвечаю тихо. — Я в отпуске была, ещё интерном.

— В оранжевой куртке? — Ковальчук расплывается в широкой улыбке, обнажая неровный ряд

зубов.

— Да… А вы откуда?..

— То-то я смотрю — лицо знакомое! — он хлопает ладонью по колену. — Вы тогда нам парня

одного подлечили, в синем лыжном костюме. Ногу ему шинировали, кровотечение остановили.

Спасибо вам огромное, Варвара Алексеевна! Если бы не ваша помощь, мы бы из него информацию

не вытрясли. И не нашли бы остальные закладки…

Чувствую, как холодеют кончики пальцев, и перед глазами встаёт тот день. Парень в синем,

скулящий от боли, мои окровавленные перчатки на морозе… И Воронов. Который тогда просто

бросил меня в снегах, забрав моего раненого и высмеяв мою профессию.

— Что? Какую информацию? Какого террориста? — судорожно хватаюсь за край стола, чувствуя,

как реальность начинает опасно крениться.

Ковальчук удивлённо приподнимает брови.

— Так вы не знали? Тот «лыжник» в синем и заложил первую бомбу под опору подъёмника. Вот и

рвануло, лавину спровоцировало. Он ещё четыре штуки в туристической зоне заложил, гад. Если

бы вы его тогда не спасли, он бы допроса не дождался — загнулся бы от шока. А так — почти

всё удалось ликвидировать вовремя.

— Почти? — это слово царапает мне горло, как наждачная бумага.

Майор становится серьёзным. Он вертит в руках фуражку, рассматривая кокарду.

— На разминировании четвёртой генерала и зацепило. Он сам полез, времени не было сапёров

ждать. Взрыв был направленный, его приложило крепко — осколки, контузия. Но Воронов через

три дня из госпиталя под расписку сбежал. С дыркой в боку и перевязанной головой. Пытался

пятую точку найти, шёл по следам того гада…

— И нашёл? — почти не слышу своего голоса.

— Не успел. Она уже взорвалась. Хорошо хоть, в старом заброшенном сарае, в стороне от троп.

Жертв не было, только сарай в щепки. Но Даниил Викторович до сих пор себе простить не может,

что ту, четвёртую, нечисто взял и потерял время.

Ковальчук встаёт, надевает фуражку и кивает мне.

— Ладно, пойду я. Главное, что живой. Спасибо ещё раз, доктор. За парня того. Хоть он и

мразь, но жизни спасены.

Он уходит, и дверь закрывается с негромким щелчком. А я остаюсь сидеть, глядя на свои руки.

Те самые руки, которыми я когда-то спасала убийцу.

Пять лет назад я думала, что Воронов бросил меня из пренебрежения к «лишнему балласту», и

считала его чёрствым солдафоном, а он в это время лез на бомбу. А после истекал кровью и

уходил из больницы недолеченным, чтобы спасти людей от взрыва. Пока я обижалась и лелеяла

свою «травму», генерал самоотверженно делал свою работу.

В горле жжёт. Перед глазами всё плывёт, и обжигающая слеза скользит по щеке, капает прямо

на историю болезни пациента из двенадцатой палаты.

Боже мой, Даниил… Что же я наговорила тебе тогда? Про «балласт», про «инфантильность»…

Закрываю лицо руками. Происшедшее видится с другой стороны, и это новое знание жжёт

сильнее, чем любая обида. Я должна вернуться к Воронову. Прямо сейчас. И не с пиццей, а с

чем-то гораздо более важным. С признанием того, что я никогда его не знала. И что я хочу

узнать его по-настоящему.

Воронов

Просыпаюсь от того, что тишина в палате изменилась. Пустая и колючая, она вдруг становится

тёплой, наполненная едва слышным дыханием и запахом, который я узнаю из тысячи. Варя.

Открываю глаза медленно, поскольку тело всё ещё кажется чужим, набитым мокрой ватой, а в