Встретимся в полночь

Иногда мы с мамой сидим у этих панорамных окон и наблюдаем, как люди входят в здание «Арекс» и выходят из него. Они проходят внутрь через вращающуюся дверь с опущенными плечами и темными кругами под глазами, смахивая кулаками слезы. Через час они уже выходят – им не требуется время на восстановление, – уже улыбаясь. Легче, бодрее, без напряжения.

Мама – не большая поклонница этой процедуры, хотя она проводится с тех пор, как я была ребенком, и ее безопасность доказана. Но когда папа однажды пробормотал, что, возможно, людям следует учиться на своих ошибках, а не повторять их снова и снова, мама перешла в режим нападения, вступившись за людей, которым врачи рекомендовали пройти такой курс лечения, чтобы они могли оправиться от травм и посттравматического расстройства.

Счастливые лица на рекламном щите сменяются строкой текста:

Спросите своего врача о процедуре уже сегодня!

Я просматриваю рекламу еще десяток раз, откусывая по очереди от двух кусков пиццы. Закончив, я захожу в лифт и нажимаю кнопку четвертого этажа. Я почти у палаты Кади, когда изнутри доносятся голоса – знакомые голоса. Мое сердце бешено колотится, я сворачиваю и прижимаюсь к стене прямо за дверью.

Это Бритт Коулман из университетской волейбольной команды Кади и Эй Джей Ранганатан из команды по плаванию. Сейчас я точно не в настроении с ними разговаривать. Меня ждут неловкое молчание, сочувственные взгляды и проявления поверхностной дружбы, которая всегда была у меня с большинством наших с Кади знакомых.

Они меня не заметили. Я стараюсь дышать как можно тише, борясь с колючей волной жара, последовавшей за выбросом адреналина.

Я собираюсь ускользнуть обратно к лифту, когда раздается голос Бритт.

– Это плохо, что я рада, что ее сегодня здесь нет?

Кровь застывает у меня в жилах от тошнотворного ощущения, которое возникает, когда слышишь, как кто-то говорит о тебе за твоей спиной.

– Ну, это, конечно, не очень, – отвечает Эй Джей. – Но не могу сказать, что не согласен с тобой.

– Ты заметил? Она уже несколько месяцев ни за кем не бегает. Интересно, кто будет ее следующей жертвой?

Я так ясно представляю, как Бритт закатывает глаза из-под светло-русых волос, собранных в высокий хвост.

Эй Джей фыркает:

– Нам хотя бы больше не нужно читать письма.

– О, боже, эти письма.

Мое лицо вспыхивает. Это было в

восьмом классе

. И да, теперь я понимаю, что это был странный поступок – прятаться в туалете, пока Кади относила Остину Чену мое признание в любви на трех страницах, но камон – мне было

двенадцать

.

Несмотря на то что коридор кажется мне непреодолимой дистанцией, я смогла вернуться к лифту. Я отправляю маме сообщение, что буду ждать ее в машине.

Слова Бритт преследуют меня до парковки.

Она уже несколько месяцев ни за кем не бегает. Интересно, кто будет ее следующей жертвой?

У меня ноет под ключицей. Я знаю, что у большинства людей не бывает безответных влюбленностей, которые длятся годами, и они, конечно, не пишут восторженных писем объектам своих мечтаний, в которых раз за разом признаются в своих чувствах.

Всю свою жизнь я верила, что создана для какой-то особой любви.

Может быть, всему виной диснеевские фильмы, которые я смотрела снова и снова, или любовные романы, которые я начала тайком приносить в свою комнату, когда была еще слишком мала для такого чтива. Или народные песни, похожие на баллады, которые моя бабушка крутила у себя в машине, когда мы гостили у нее летом; но я знала, что во мне есть источник любви, и я хотела отдать ее кому-то, кто мог бы ответить мне тем же. Может быть, это звучит глупо. Может быть, мне следовало переключить внимание на какую-то значительную цель в жизни. Но я действительно думала, что это она и есть.

Романтическая любовь

. Вершина существования.

Позже это проявилось в виде… Наверное, это можно назвать

навязчивой идеей

, когда речь заходит о парнях. В моем воображении они превращались в тех людей, которыми я хотела их видеть, и я представляла себе сцены из идеальной истории любви. Мы до колик щекотали друг друга. Мы кормили друг друга куриным супом с ложечки, когда болели. Мы прикасались друг к другу под одеялами, пока у нас не начинала кружиться голова. Я убеждала себя, что я тот единственный человек, который им нужен.

Мои чувства ни разу не были вознаграждены.

Первый был в седьмом классе: Олли Полссон, новый ученик из Швеции, коренастый блондин, от которого пахло снегом. Наконец-то у меня появился реальный объект мечтаний. И мне

нравилось

быть влюбленной. Я смотрела на идеально очерченную, нежную, как персик, щеку Олли по сорок семь минут в день на нашем одном общем занятии, и это было для меня

всем

.

Следующим был Остин Чен. Тогда все ощущалось более серьезным, я тосковала, и, о боже, это было так приятно. С Остином, возможно, все было не совсем безответно: однажды его рука скользнула мне под свитер на вечере кино у Клэри Адлер, и я подумала, что сейчас упаду в обморок.

А потом появился Дин, еще более серьезный, так что это было так опьяняюще, что я едва могла думать о чем-то другом на протяжении всего второго и предпоследнего курсов.

Теперь, впервые за долгое время, я ни по кому не тоскую. Хотела бы я все еще верить, что создана для великой истории любви, но в последнее время я задаюсь вопросом, не ребячество ли это – цепляться за надежду на подобную любовь.

– Ты слишком привязана к своим

представлениям

о людях, – сказала однажды Бритт. Она всегда была прямолинейной и всегда больше дружила с Кади, чем со мной. – Ты воображаешь их такими, какими они на самом деле не являются.

После Остина она насмешливо похлопала меня по плечу и сказала:

– Не волнуйся. Очень скоро ты увлечешься каким-нибудь парнем, который даже не подозревает о твоем существовании.

Она не ошиблась.

Я хмурюсь. Так вот почему тот парень оказался в моем сне прошлой ночью?

Я провожу пальцем по рубцу на боку. Я родилась, сшитая с другим человеком, и иногда я спрашиваю себя, не попытка ли все это снова сшить себя с кем-то?