Встретимся в полночь

При маме я должна хотя бы притвориться, что делаю домашнее задание. Я достаю из сумки стопку модных журналов и образцы тканей, затем планшет. Мой последний фотошоп-проект укоризненно смотрит на меня пустым слайдом. Я поднимаю образец кружева. Когда-то этого бы хватило, чтобы подчеркнуть декольте или силуэт, но теперь нет. Я уже несколько недель не рисовала новое платье. Что не очень хорошо, потому что я должна работать над финальным проектом. Технически в нашей школе нет курса дизайна одежды, но мой учитель рисования разрешает мне адаптировать задания к моим интересам, потому что это именно то, чем я хочу заниматься после окончания школы.

Нет, это то, чем я

хотела

заниматься, напоминаю я себе. Прошедшее время.

Когда мы с Кади просматривали в интернете колледжи, я случайно наткнулась на веб-сайт Академии моды и дизайна Скьярра в Милане. Как только загрузились изображения, у меня было абсолютно ясное ощущение, что я смотрю в свое будущее. Это одна из немногих школ, которые открыты для нестандартных, чудаковатых проектов, таких как сказочные эскизы, которые я создаю на своем планшете, и платья, которые я по ним шью. Меня не интересует высокая мода, поэтому, когда я увидела, что могу выбрать курс «Создание нестандартных моделей свадебных платьев» в качестве основного, я влюбилась.

Я бросаю взгляд на спящую сестру, и чувство вины переполняет меня. Она не хотела, чтобы я подавала заявление.

Но я подала.

Это единственное, что я когда-либо делала, не сказав ей.

Письмо, которое определит мое будущее, должно прийти со дня на день. Но все это не будет иметь значения, если я не смогу сдать экзамены последнего семестра в старшей школе, а в настоящее время я пропускаю все занятия. Рисование я должна была сдать легко, но у меня появляется тяжелое, кошмарное чувство, что я не справлюсь даже с этим предметом.

Звонит мамин телефон, и по натянутому выражению ее лица я понимаю, что это папа. Она отвечает бодро, продолжая разыгрывать спектакль для всех нас.

– Скажи «привет», Ари, – щебечет мама, протягивая мне телефон.

Это тонкое предупреждение, чтобы он не затевал спор в моем присутствии.

– Привет, пап, – эхом отзываюсь я.

Я пытаюсь не обращать на них внимания, но до меня доносятся обрывки разговора.

– Ты знаешь, что я думаю по этому поводу, Майкл, – говорит мама ледяным голосом.

На другом конце провода раздается шепот. У меня в груди скручивается знакомый узел, как каждый раз, когда родители находятся в одной комнате.

– Послушай, ты же знаешь, я не могу сейчас говорить об этом, – тараторит мама, бросив на меня быстрый взгляд.

Узел в горле увеличивается. Папа спит на старом кожаном диване в гараже, а по утрам навещает Кади, чтобы не встречаться с мамой. Мастерски поставленный танец.

Кади всегда сглаживала напряженность в нашей семье. Она брала на себя ответственность, пока я смотрела в ближайшее окно, мечтая наяву. Я могла словно приподниматься над землей, потому что всегда знала, что она потащит меня за собой, как воздушный шарик.

Мама поднимает палец, говоря одними губами:

Я сейчас вернусь

. Но она отходит недалеко, и я слышу, как их спор переходит в ссору.

Я закрываю глаза и думаю о цветах.

Васильковый. Розовый. Медный.

В первый раз я использовала их как спасение в тот день, когда клубок в мозгу Кади взорвался. Я сидела в комнате ожидания, меня тошнило от страха. Внезапно мы остались без единственного человека, который всегда помогал нам пережить трудные времена.

Я никуда не хожу без своего альбома с образцами тканей, и в тот день он лежал у меня в сумке. Я перебирала образцы снова и снова, ощупывая пальцами каждый цветной квадратик, словно бусины четок. Я представляла, что плыву по бескрайнему пространству оттенков.

Глициния. Пыльная роза. Слоновая кость.

Как будто игнорирование ситуации означало, что она не реальна.

Есть люди, которые в трудную минуту ведут себя естественно, но я никогда не была такой, даже в детстве. Именно Кади взяла меня за руку и привела на похороны нашей бабушки, когда я не могла перестать рыдать. Именно она протащила для меня наполовину растаявшее шоколадное печенье в автобус, когда мы впервые ехали в детский сад, и именно она шла впереди по выложенным плиткой коридорам пугающе огромной старшей школы, заполненой новыми лицами, в наш первый день там. Всю нашу жизнь она справлялась с трудностями, так что мне не приходилось этого делать.

Система громкой связи в коридоре с треском оживает.

– Синий код, уровень 4, палата 427. Синий код.

Меня охватывает тошнотворный страх. Это наш этаж, дальше по коридору. Приближается шум голосов и шагов, и колеса аварийной укладки скрипят мимо двери Кади в направлении отделения неотложной помощи.

Кто-то умирает.

Не Кади, не в этот раз.

Трясущимися руками я засовываю айпад обратно в сумку. Я все еще не могу с этим справиться. Я так сильно хочу, но не могу.

– Прости, – шепчу я спящей Кади, чувствуя себя неудачницей. – Это уже слишком.

Я успеваю к лифту как раз вовремя – нет ничего лучше, чем оказаться запертой в крошечной коробке с незнакомыми людьми.

Внизу, в ярко освещенном кафетерии, над подносом с остывающей пиццей я смотрю на пузырьки, поднимающиеся в моем «Спрайте», пока ужас не отступает и ком в горле не рассасывается.

Все хорошие столики были заняты, так что я вынуждена щуриться от яркого света, льющегося из соседнего здания. За окном маячит серебристая трапециевидная клиника «Арэйсен Экстрадери», известная как «Арекс». Гигантский цифровой рекламный щит занимает всю стену здания, и светодиоды такие яркие, что на них больно смотреть.

На рекламном щите сменяются кадры с приторно счастливыми людьми. Они рекламируют единственную услугу «Арэйсен» – стирание памяти.

Технически «Арекс» – подразделение больницы, но у него собственное здание, потому что оно приносит наибольшие доходы. Людям

нравится

, когда их плохие воспоминания стирают. Когда я была маленькая, «Арэйсен» стал настолько популярен, что провел масштабный ребрендинг и превратился в общенациональную сеть, и теперь его серебристые здания так же узнаваемы, как «Макдоналдс» или «Старбакс».

В одном только Сакраменто восемь филиалов.