Страница 54 из 92
Семьёй он управлял единолично, не позволяя никому даже высказывать своего мнения, а любое недовольство тут же гасил кулаком, одинаково жестоко расправляясь с бунтовщиком независимо от пола — женщинам доставалось ничуть не меньше. Да что там говорить, если своего первенца и наследника, посмевшего на тридцатилетие потребовать отделения от семьи, он страшно бил до тех пор, пока тот не потерял сознания, а через три дня и вовсе умер, так и не очнувшись. А когда молодая вдова попыталась созвать сельский сход, чтобы общим собранием жителей заставить старосту пригласить уездного исправника, который бы мог отдать под суд главу семьи за убийство, — Кузьма задушил её, а старосте сказал, что невестка подавилась костью за обедом.
Патриарха боялись до дрожи в коленях: баба Уля рассказывала, что женщинам в её семье не позволялось смотреть в глаза главе дома при разговоре. И впоследствии ей пришлось долго учиться глядеть на собеседника, а не себе под ноги.
В тысяча девятьсот шестнадцатом всех оставшихся сыновей Угрюмова-старшего забрали в армию — страна третий год с переменным успехом воевала с Германией и Австро-Венгрией, постепенно теряя территории и солдат, и всеобщая воинская повинность выкачала из села большую часть мужчин, оставив его на грани вымирания. Раньше от призыва Угрюмовы всегда уходили, нанимая «заменщиков» — за большие деньги неудачники да пьяницы часто добровольно шли на воинскую службу, подменяя зажиточных рекрутов — но в тот момент забирали практически всех. С войны вернулся только самый младший сын, да и то — спустя четыре года. Судьба же остальных так и осталась неизвестной. Как выяснилось, Фёдор Кузьмич Угрюмов дезертировал в семнадцатом году из имперской армии, как и тысячи других, уставших от бесконечной войны солдат, но не поехал в родную Берёзовку, а вступил в ряды Красной армии, обретя в идеях коммунизма новую веру.
Фёдор яростно бился с беляками в составе Первой Конной армии Будённого по всему югу страны, раздираемой на части Гражданской войной. Под Воронежем получил тяжёлое ранение в ногу, обернувшееся сильной хромотой и постоянными болями. С таким увечьем продолжать воевать он уже не мог, поэтому подался в родные края в качестве командира продотряда — молодой стране требовался хлеб, в города неумолимо прокрадывался голод.
Продразвёрстка. Страшное слово для любого крестьянина той поры. Впервые её ввели ещё при царском режиме, в конце шестнадцатого года — хлеб требовался фронту. Потом уже Временное правительство сразу после Февральской революции семнадцатого издало «Закон о передаче хлеба в распоряжение государства». В третий раз продразвёрстку ввела в январе девятнадцатого года советская власть. Продовольствие изымалось у крестьян практически бесплатно, так как денежные знаки были полностью обесценены, а промышленные товары взамен зерна государство предложить не могло в связи с падением производства в период войны и интервенции.
Недовольство и сопротивление крестьян при изъятии продуктов подавлялись вооружёнными отрядами комитетов бедноты и продармии, а также частями особого назначения Красной армии. Вот так в холодный январский день тысяча девятьсот двадцатого года в Берёзовку въехало три пустых телеги, предназначенных для реквизиции продовольствия. На них расположились восемь бойцов с винтовками. Девятым был Фёдор. И направился он первым делом в отчий дом.
Кузьма, который практически не изменился с момента их расставания, только чуть больше седины стало в бороде и волосах, молча выслушал родного сына. Тот не кинулся обнимать отца и даже не потрудился слезть с телеги, а громко и уверенно, размахивая наганом, излагал на всю округу что-то про постановления, изъятие и кару за сокрытие излишков продовольствия. Глава рода одним движением сдёрнул Фёдора за ногу с его импровизированной трибуны и, прежде чем кто-либо успел среагировать, свернул тому шею. Восемь комбедовцев с руганью и хеканьем кое-как закололи Кузьму штыками, потеряв при этом двоих бойцов, придавленных могучими руками патриарха.
Из окон избы раздались выстрелы — за оружие схватилось молодое поколение Угрюмовых. Огонь открыли сыновья Фёдора, на глазах которых только что дед убил их родного отца. Их поддержали двоюродные братья, кто с ножом-свиноколом, а кто и с припрятанной до поры саблей. Когда скоротечный бой закончился, выяснилось, что комбедовцев выжило четверо, да почти все раненые, а мужчин рода Угрюмовых на свете не осталось вовсе.
Озверевшие пришлые перебили всех, кто находился в избе, не щадя даже детей. Повезло только Ульяне, которая, превозмогая боль от проткнутого штыком бока, притворилась мёртвой, и её старшей сестре Лукерье, схоронившейся у соседей. И когда телеги, набитые всем, что только нашлось в доме и закромах, потянулись из села, Уля заползла на печь и застыла, повернувшись лицом к стене. Разум отказался принимать случившееся.
Лукерья выходила Ульяну, но беды на этом не закончились. Вскоре новая власть выселила их из родного дома — огромная изба на несколько комнат лучше всего в Берёзовке подходила для организуемой в селе школы. Сёстрам взамен выдали заброшенную развалюху на окраине, да помогли пережить самые голодные годы. Со временем они устроились на работу в новообразованный совхоз, так как податься обеим было некуда и не к кому. Семейное счастье тоже не сложилось — слишком мало после двух войн в Берёзовке осталось мужчин и очень на селе не любили когда-то зажиточных, сильных и страшных Угрюмовых.
А ещё через несколько лет Ульяна крепко поссорилась с Лукерьей: та искренне ненавидела советскую власть, которую винила во всех бедах — в том, что от крепкой, огромной, богатой семьи остались только две одинокие бессемейные «вековухи», кое-как выживающие в старой избе на «подачки от голытьбы». Уля же видела в новом порядке долгожданное освобождение от бесконечной пахоты на тирана, который как будто по какому-то страшному недоразумению оказался её отцом, от беспрестанных побоев и ежедневного унижения.
И когда в пылу ссоры Ульяна, захлёбываясь от бешенства и впервые в жизни перейдя на крик, вывалила на сестру всё, что десятилетия копилось на душе, — та развернулась и молча ушла во двор. А на рассвете Кузьминична-младшая нашла Лукерью висящей в верёвочной петле, кое-как перекинутой через ветку ближайшего к дому дерева.