Слепой котёнок

Возле дома Верки-гулёны обнаружилось ещё кое-что интересное. Ровно на том месте, где стояла моя Метка и куда я Прыгнул с лесной поляны, лежала приличная куча грунта, покрытая давно увядшей травой. Хорошо, что всё это располагалось под забором, а не на середине улицы — прохожие давно распинали бы земляной холмик. Я подошёл и задумчиво поковырялся носком ботинка в куче. Теперь стало понятно, о какой яме на поляне выспрашивал Серков: получается, что при переносе я забрал с собой тот кусок земли, на котором стоял, и это сильно демаскирует использование способности. Вот и выявилась ещё одна проблема, будто у меня их недостаточно. Потоптавшись ещё немного, продолжил движение в сторону жилища Ковровых.

* * *

Дом моего второго друга сильно отличался от Мишкиного, и не в лучшую сторону. Ещё на подходе сразу бросался в глаза местами заросший, неухоженный участок и потемневшая от времени изба со старыми, кое-где потрескавшимися наличниками. Даже забор и тот покосился в сторону улицы, с каждым годом кренясь всё больше. Разгадка была проста: Любовь Андреевна Коврова была матерью-одиночкой, воспитывающей Толю и его младшую сестру-второклассницу Светлану.

Когда-то давно молодая ещё девушка Люба, бросив институт, приехала в село вслед за своим женихом: Валера Ковров устроился работать в совхоз трактористом, Люба — туда же дояркой. Они расписались, родился сначала Толька, а затем и Светка. А потом Валера закрутил роман с лучшей подругой жены, и они уехали куда-то дальше. Толина мама осталась одна с двумя маленькими детьми на руках в чужом краю и без родни. Характер у неё совсем испортился, а ещё она после неудачного брака избегала новых отношений и недолюбливала всех мужчин на свете. Толя как-то жаловался на мать, что та выпивает вечерами и, будучи под мухой, наказывает его ни за что, придираясь к какому-нибудь пустяку. И приговаривает при этом, что все мужики сволочи, и Толька тоже вырастет сволочью.

Собаки у Ковровых не было, поэтому я смело толкнул скрипучую калитку, зашёл во двор и повторил манёвр со стуком в окошко. За стеклом замаячила вихрастая голова, и Толя показал пальцем в сторону крыльца дома. Через минуту я уже всучил самому запасливому мушкетёру его нелёгкий рюкзак, изрядно оттянувший мне плечо за время прогулки.

— Слышал, Мишку к родственникам законопатили на всё лето? — выдал я главную новость дня.

— Так меня тоже, — Толька скорчил грустную гримасу.

— А тебя-то куда?

— Мамка как-то выбила мне путёвку в летний лагерь под Миассом на озере Чебаркуль, да ещё и на три смены подряд. Это почти до сентября получается.

— Так вот что имела в виду тётя Надя. Она сказала, что нашу команду договорились разлучить на лето. Это мамкин заговор, Толь, это серьёзно! — я поднял палец вверх и сделал важное лицо. Толька заулыбался.

— Белов, ты? Вот и хорошо, не придётся к вам идти, — на крыльцо вышла тётя Люба. — Сына, марш в дом, я с твоим дружком побеседовать хочу, — тон женщины не предвещал ничего хорошего.

— Ну мам!

— Не мамкай, не маленький уже. Иди в комнату, говорю! — разозлилась и повысила голос Любовь Андреевна.

Дождавшись, пока сын зайдёт в дом, она подчёркнуто суровым тоном заговорила:

— Белов, я запрещаю тебе общаться с моим сыном!

— Это почему? — сказать, что я удивился, было бы преуменьшением.

— Потому что ты на него дурно влияешь. Все дети, как дети, а у вашей троицы каждый месяц скандал на всё село — мне уже людям в глаза стыдно смотреть! Постоянно дерётесь, пьёте самогон в девять лет, труп в лесу отыскали. И ты там главный заводила! Чтобы не смел даже подходить к моему сыну! — тётя Люба нависла надо мной, уперев руки в бока.

— Нет, Толя наш друг, и мы будем продолжать общаться, нравится вам это или нет, — еле сдерживаясь, чтобы не повысить голос, нарочито спокойным тоном ответил я. После разносов матери и общения с буйным во хмелю Артурчиком криками меня было не напугать, наоборот, я начинал злиться.

— Ты глянь на него, перечит мне эта сопля малолетняя! Я тебе сейчас уши-то надеру!!! — от первой затрещины я легко увернулся — ожидал чего-то подобного. Руки распускать Толина мама любила.

С поля боя я отступил без потерь. Тётя Люба вскоре запыхалась от бега за мной по двору, волосы её растрепались и торчали в разные стороны, придавая женщине немного пугающий вид. На улицу она выходить не стала, опёрлась на свой кривой забор и продолжала громко костерить меня на всё село, не особо стесняясь в выражениях. Я улыбнулся, помахал ей рукой и, стараясь казаться спокойным, пошёл к себе домой, хотя внутри всё кипело.

* * *

В последний день мая наша октябрятская звёздочка шустрила по двору подшефной, стремясь сделать как можно больше, чтобы с чистой совестью разбежаться на каникулы. Баба Уля сидела на лавке у избы, грелась на солнышке и умилялась нашей кипучей деятельности. Несмотря на плюс двадцать градусов тепла, её седая голова была повязана вылинявшим зелёным платком, а тонкие ноги утопали в не по размеру больших, многократно штопанных валенках. Девчонки под руководством Толоконниковой убирались в избе, а я наводил чистоту и порядок снаружи, изредка поглядывая на хозяйку дома и вспоминая её местами жуткие, но интересные рассказы.

Жизнь Ульяны Кузьминичны Угрюмовой выдалась непростой. Родилась в тысяча восемьсот девяностом году, ещё в Российской империи, в зажиточной крестьянской семье. В огромной избе на несколько жилых комнат проживала целая династия: патриарх семейства с супругой, четверо его сыновей со своими жёнами и две взрослые дочери. Ну и дюжина разновозрастных детишек, куда же без этого! Глава семьи был чрезвычайно строг и выделять доли в огромном хозяйстве сыновьям, чтобы те обособились и зажили своим умом, не хотел. И дочек замуж выдавать отказывался: «Что в семье появилось, то в семье и останется», — частенько приговаривал Кузьма. Такое количество крепких рабочих рук позволяло не только полностью обеспечивать себя всем необходимым, но и продавать на сторону масло, мясо, мёд и прочее. Даже зимой, когда полевых работ нет и суеты по хозяйству немного, изготовление товаров не прекращалось ни на день — мужчины тачали сапоги и шили сёдла, а женщины ткали льняные рубахи и валяли валенки.

Кузьма Угрюмов больше всего напоминал вставшего на дыбы медведя: необычайно высокий, плечистый, сильный до изумления и заросший так, что сквозь длинные волосы и могучую бороду виднелись только глаза и нос. Густые вечно насупленные брови и колючий взгляд довершали образ.