Слепой котёнок

— А почему «обезьянник», если должно быть «людятник»? Ведь сюда сажают людей, а не мартышек.

Участковый коротко хохотнул.

— Всё время забываю, что тебе девять — серьёзный ты слишком для своих лет. Дело в том, что сюда обычно попадают перебравшие с алкоголем и потому буйные товарищи. А поведение у них не особо отличается от обезьяньего, отсюда и такое название.

Я оглянулся, угнездился на жёсткой лавке, откинулся на стену. Серков внимательно следил за моими движениями, будто пытаясь что-то приметить.

— Чего замолчал?

— Жду, пока вы объясните, зачем я в клетке.

— Хм. Помнишь нашу первую беседу?

— Конечно.

— Я уже говорил, что в мои обязанности, возложенные на меня государством, входит помощь советскому обществу в воспитании трудных подростков.

— А, так запихивание меня в «обезьянник» — это часть воспитания? — разулыбался я.

— Зря лыбишься. Да, именно так. Хорошенько запомни свои ощущения, которые ты только что пережил — когда тебя, как нашкодившего котёнка, забросили в камеру, за стальную решётку. Запомни охвативший тебя страх и чувство беспомощности. Если ты заработаешь лишение свободы от государства, то будешь находиться в подобной тюремной камере несколько лет. Скорее всего — придётся сидеть вместе с очень плохими людьми: ворами, убийцами и жуликами. Тут уж как повезёт. Без возможности выйти, день за днём видя одни и те же опостылевшие рожи, голые бетонные стены и убогую обстановку вокруг. Поверь, ты будешь очень сильно жалеть, когда окажешься в тюрьме. О том, что когда у тебя был выбор, совершать преступление или нет, ты пренебрёг правильным вариантом.

Мне и правда стало как-то не до смеха. Буйная фантазия немедленно нарисовала тёмную, мрачную комнату с каменными стенами, покрытыми влажным мхом, дышащий холодом скользкий пол, узкую бойницу зарешеченного окошка под потолком, сквозь которое никогда не проникают солнечные лучи. Всё потому, что я недавно прочитал «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма и сильно впечатлился романом.

— Вижу, проникся, — пристально глядя на меня, произнёс участковый.

Вместо меня очень громко ответил желудок, ведь сильный запах выпечки из помещения так никуда и не делся.

— Ладно, покормим задержанного, — улыбнулся Серков. Легко встал, дошёл до стола, наклонился и вытащил на свет плетёную корзину, накрытую белым полотенцем. Вернулся к «обезьяннику» и протянул мне через решётку огромную сдобную булку, густо посыпанную сахаром. Я вгрызся в сдобу так, будто не ел неделю — мой неутолимый аппетит за эти дни так никуда и не делся, вынуждая меня через день бегать подъедаться у бабушки с дедушкой и тянуть с кухни всё, что удавалось стащить.

Участковый сел на стул, примостил корзину к ногам, достал ещё одну булку и бутылку, заткнутую куском газеты. Некоторое время мы молча ели, передавая молоко друг другу через решётку. Я умял свою долю за пару минут, утёрся рукавом и посмотрел голодными глазами на корзину.

— Такое впечатление, что ты ещё похудел за последние две недели, — покачал головой Серков, достал из корзины новую булку и протянул мне. Свою он не доел даже до половины.

— Спасибо, — поблагодарил я. Вторую сдобу я поглощал уже не торопясь и не пытаясь подавиться насмерть каждую минуту.

— Бабка тут одна неподалёку живёт, иногда покупаю у неё — очень люблю домашнюю выпечку. Делает на совесть, вон сахара сколько, — Серков положил свою недоеденную сдобу обратно в корзину, накрыл полотенцем. Я молча жевал.

— Ладно, с профилактической частью закончили. Давай вернёмся к минувшим событиям. Помнишь, как ты прибежал в фельдшерский пункт, чтобы позвать Владислава Аркадьевича на помощь своим друзьям? — я кивнул.

— Тогда объясни мне, пожалуйста, почему ты прибежал с противоположной от Крутой Горки стороны? По направлению — не из леса, а от центра села? — в ответ я удивлённо приподнял брови.

— Тебя видели несколько человек. Ты нёсся по Берёзовке, словно рекордсмен на чемпионате по лёгкой атлетике, поэтому тебя хорошо запомнили. Позже я изучил следы там, где они ещё сохранились к тому времени. У тебя, кстати, весьма приметная обувь. И да, ты прибежал не из леса. Как так получилось?

— Не знаю, — делая максимально честное лицо, ответил я, прожевав кусок. — Я же пьяный был, вообще не помню, как добежал от поляны до дяди Славы. И дальше всё припоминаю только отрывками.

— Не помнишь, значит, — участковый откинулся на спинку стула. — А обувь с трупа зачем с собой из леса приволок?

— Понятия не имею, — здесь даже врать не пришлось. — Я заметил, что держу чуню в руке, только когда вы у меня про неё спросили. И на этот вопрос я уже отвечал в тот же день, когда вечером вы меня допрашивали.

— Очень удобно — тут помню, тут не помню. Но держался ты как для в стельку пьяного слишком хорошо, только бежал по синусоиде.

— Голова сильно кружилась, — пожал я плечами. Булка кончилась, и я начал облизывать пальцы, перепачканные в сахаре.

— А зачем вы там яму выкопали на той поляне, где пили самогон? Да ещё такую большую? Что искали?

— Э-э, — я изобразил на лице удивление. — Я точно ничего не копал. Да и парни не могли: инструментов у нас с собой не было. Никаких ям на поляне не видел.

— Понятно. Ещё раз спрошу: пили вы одинаково?

— Да, только Мишка потом ещё и из горла отхлебнул, так что он больше выпил.

— При этом твои боевые товарищи не то что ходить, глаза открыть толком не могли, а ты пробежался в одну сторону, чёрт его знает какой дорогой, а затем и с нами обратно на поляну. Как так?

— Не знаю.

— Вот чувствую, что врёшь, а доказать не могу. Пока не могу, — хлопнул себя по коленям участковый, встал и открыл дверь камеры.

— Гражданин Белов, вы свободны. Вон в том шкафу лежат рюкзаки с вещами всей вашей разгульной троицы, которые вы оставили в тот день на поляне. Забирай и занеси Гончаренко и Коврову их вещи.

И ещё одну булку Василий Арсентьевич мне с собой дал, когда прощался. Может, он и не такой уж плохой дядька. А строгим ему по должности быть положено.