Ты будешь гореть в аду

Глава 63

Виктор

Москва встретила нас дождём.

Он барабанил по стеклу автомобиля, размывая огни фонарей и вывесок в грязные жёлтые пятна. После ослепительного тайского солнца город казался серым и холодным. Таким, каким я его всегда любил.

Аня уснула ещё в аэропорту. Сейчас сидела рядом, пристроив голову мне на плечо. Беременность неизбежно давала о себе знать.

Я смотрел на проносящиеся за окном улицы и понимал, что возвращаюсь сюда в последний раз.

Странное чувство.

Когда-то этот город принадлежал мне.

Не весь, конечно. Но достаточно большая его часть. Люди, связи, кабинеты, служебные удостоверения. Стоило сделать несколько звонков — и начинали двигаться механизмы, о существовании которых большинство даже не догадывалось.

Власть опьяняет.

Особенно если пользоваться ею долго.

Особенно если привык считать её частью себя.

Анна пошевелилась во сне и сильнее прижалась ко мне.

Я опустил взгляд на её лицо.

Нет.

Не частью себя.

Власть была костылём, на который я опирался столько лет.

А теперь собирался отбросить его добровольно.

Центр столиц. Последний этаж, панорамные окна во всю стену. Я купил эту квартиру несколько лет назад — не для жизни, для статуса. Здесь было всё, что нужно: итальянская мебель, чёрный мрамор в ванной, гардеробная размером с её прежнюю спальню. Я не жил здесь. Я хранил здесь вещи и иногда ночевал, когда не хотел возвращаться в дом.

Анна прошла в гостиную и замерла у окна. Огни мерцали внизу, как рассыпанные угли. Она смотрела на них, а я смотрел на неё.

— Сколько у тебя ещё недвижимости? — спросила она, не оборачиваясь, только сложив руки перед собой.

— Достаточно.

— Квартира в центре, дом за городом, ещё что-то.

— Ещё пара объектов. Не здесь. В области.

Она повернулась. Её глаза блестели от любопытства.

— Я всегда знала, что ты живёшь не только на зарплату полковника.

— Умная девочка. И как догадалась?

— Не издевался. Это же очевидно.

Я усмехнулся. Она была наблюдательной с самого начала. Просто боялась спрашивать.

— Бизнес, — сказал я. — Не один. Партнёры, доли, офшоры. Ничего незаконного. Почти.

— Почти?

— Налоги я платил не все.

Она покачала головой и отвернулась к окну. Я подошёл сзади, обнял её за плечи.

— Эта квартира — временно, — сказал я. — Пока не уедем.

— Я знаю.

— Тебе здесь нравится?

Она помолчала.

— Здесь красиво. Как в отеле.

— Переделаем по-твоему. Ты же у меня теперь главная.

Она фыркнула.

— Ага, привыкай Бодров.

Я прижался губами к её виску.

Ну Сучка…

Анна

Я часто оставалась одна в его квартире — нашей квартире. Так я теперь её называла. Не вслух, про себя.

В первый день, я бродила по комнатам без цели. Провела пальцами по корешкам книг в его кабинете, заглянула в шкаф, где висели рубашки — тёмные, дорогие. В ванной нашла его бритву, в кухне — кружку с трещиной, из которой он пил кофе по утрам. Он жил здесь один, и это чувствовалось. Ни одной лишней вещи. Ни одного тёплого пятна. Только функциональность. Только порядок. Как в том доме, до моего появления.

Отставка оказалась делом не быстрым. Полковника Бодрова не хотели отпускать. Сначала — уговоры. Потом — бюрократия. Обходные листы, передачи дел, какие-то комиссии, которые он проходил молча и мрачно. Он возвращался домой поздно, иногда злой, иногда уставший до предела. Ничего не рассказывал. Но я знала: его держат. Не могут. Не хотят. А он всё равно идёт до конца.

Однажды он вернулся и сказал: «Они пытались закрыть мне выезд на пять лет. Решили, что я носитель гостайны». Я похолодела. Он посмотрел на меня и добавил: «Я решил этот вопрос. Уедем». Я не спрашивала как. Мне не нужно было знать.

Шёл четвёртый месяц. Живот стал заметнее. Сначала просто округлился, потом выступил вперёд, и однажды утром я встала перед зеркалом и поняла: вот он. Наш ребёнок. Уже не тайна, не страх, не условие. Просто человек, который растёт внутри меня.

Виктор заметил раньше, чем я. Он вообще всё замечал раньше. И теперь каждый вечер, ложась рядом, он клал ладонь мне на живот и спрашивал:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— А он?

— Она, — поправляла я. — Я думаю, это девочка.

— Хорошо. Как она?

— Толкается. Особенно когда ты рядом.

Он улыбался. Но его пальцы чуть сжимались, и большой палец начинал гладить кожу — медленно, осторожно. Он никогда не говорил о ребёнке много. Но он уже сейчас заботился.

Когда мы сидели в кабинете УЗИ, и врач водила датчиком по моему животу, было видно как Виктор волнуется.

Холодный гель, тусклый свет, монитор, на котором мелькали тени. Он стоял у окна, скрестив руки на груди и занимая позицию, из которой видно всё: и дверь, и окно, и меня.

— Хотите узнать пол? — спросила врач.

— Да, — сказала я.

Виктор промолчал.

Врач всмотрелась в монитор, что-то подвинула, замерла.

— Поздравляю, у вас девочка.

Я не ответила. Потому что в этот момент комната заполнилась звуком. Ритмичным, быстрым, влажным. Сердцебиение. Её сердцебиение. Оно колотилось где-то внутри меня, и динамики разносили его по всему кабинету — тук-тук-тук-тук, как маленький мотор, как самая важная мелодия, которую я когда-либо слышала.

Я даже не заметила, как слёзы потекли по щекам. Просто вдруг стало мокро. Я не всхлипывала, не дрожала — просто плакала, молча, глядя на монитор, где пульсировала крошечная точка. Её сердце. Сердце моей дочери.

Врач что-то говорила — про размеры, про срок, про то, что всё в норме. Я уже не слышала.

Повернула голову к Виктору. Он стоял в той же позе — руки скрещены, лицо неподвижно. Только пальцы, которыми он держал себя за предплечья, побелели. Но он смотрел на монитор. Не на меня. Туда, где билось сердце его дочери. И я видела: он не дышит. Задержал дыхание и слушает. Как и я.

— Девочка, — сказала я, пробуя слово на вкус. — У нас будет девочка.

— Я слышал, — сказал он.

Голос ровный. Но я знала: он счастлив. По-своему, сдержанно, глубоко.

Врач вышла, оставив нас вдвоём. Он подошёл и протянул мне руку. Я взяла. Он помог мне встать с кушетки. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Он сделал вид, что не заметил.

— Девочка, — сказал он ещё раз, тише, только мне.

— Ты рад?

— Да.

— А по тебе не скажешь.